Контора


Чем ближе к небесам, тем холоднее
Антон Дельвиг

Не было сил, не было мыслей и возможности. Не было признаков жизни.
Хотелось поднятся с позорных колен, но не получалось.
Мне не хватило смелости обрести новую радость, желание нового и неизведанного просто оказалось сильнее стыда за сумрачное прошлое. Привычка. Наркотическая зависимость, животный страх и человеческие ошибки довершили свое грязное дело — мир стал ненужным. Он паробатился греху.
Я тихо сидел на скамейке и ничего не замечал. Все — как обычно, ничего новго, небо синее, солнце яркое, хелень зеленая, люди голубые… ну или цвета гетеро.
Ненавижу простоту во всех ее проявлениях — как в жизни, так и в искусстве. Хочу, чтобы случилось что-нибудь, что-то, что может действительно удивить меня. Ну, может, упадет метеорит и убьет все человечество на хрен. Да и в самом деле — зачем оно нужно? Есть закон о необратимости эволюции — общество, популяция или вид не может вернуться к своему первоначальному состоянию. Оказывается, может. Деление атома — великое открытие, оно же приведет нас в могилу. Уран двести тридцать восемь — наш Бог, Курчатов и все его сподвижники и последователи — наши пророки, посланники Божьи. Это богохульство, но это образная правда. Вот вам и первоначальное состояние — у красной снопки оказалась обезьяна. Планета разрушиться, атомарная пыль рассеется по галактике, ну или образует неплотное облачко, и все. И не станет жизни на Земле. Все просто.
Ну а чудо все-таки свершилось. Вообще чудо — вешь редкая, иначе оно бы не воспринималось как чудо.
В дверь постучались. Я подошел и открыл, ощущая в себе беспричинный страх.

— Конец света близок, а вы еще не видели своего Бога в лицо.
Да где он — Бог? Он не видит, не хочет видеть то, что творится с нами? Не чувствует вкус душевной ржавчины, не чувсвует в воздухе запаха пота проигравшего, как запах ослинной мочи — он старался, он почти победил, но… он проигравший, и все старания были напрасны.
Двинутая старушка — сектантка, загадочно, как делают это Capo-Mafioso в боевиках, улыбнулась и исчезла, она было настолько мала, что я и не удивился, когда она растворилась в лучах утреннего солнца, наполненного какой-то радужной пылью.
Эти лучи слились в непонятный узор, образовав гало. На землю спустился ангел и зашел ко мне домой.
Мне было стыдно показать свой настрой, и я представил себе, что ко мне зашел мой старый знакомый, такой, с «прибабахом».

— Заходи, — я осторожно тронул его за плечо и ощутил солнце спрятанное в мягкой холщовой рубашке. Он послушно зашел, я проводил его на кухню, заглянул в холодильник, и там, как обычно, «хоть шаром покати».

— Короче, так — мне — пиво, тебе — святой воды, минералки то есть.

— Налей мне чаю, — просто возразил он м потер рукой непривычно бескрылую спину.
Я налил ему отвар цейлонского бергамота, а сам аппетитно хлопнул крышкой жестянной «Короны».

— Я расслабляюсь, не парься. Кстати, ангел, или как там тебя, я вас привык звать Хранителями.
Он энергично мотнул головой, и чуть не пролил свой чай.

— Нет, так нельзя. Делать мне больше нечего, как тебя охранять.

— Правильно, на это у меня есть вот этот, — согласился я и потрепал подбежавшего пса за ухом. — Мне иногда кажется, что он счастливее меня. Сократил свои мысли до минимума, и живет спокойно. Если бы он мог мыслить немного пространней, он бы давно меня укусил. Ну а если бы ему передать мои мысли, он бы только и делал, что выл.
Это была исповедь? Вряд-ли.
Ангел с интересом выслушал эту ахинею, а потом пропросил:

— Знаешь что, дай мне тоже пива.
Я молча вынул из холодильника вторую банку протянул ему.

— Сначала покажется горьковатым, а потом развезет. То есть развяжет язык — это словесный пурген.
Через пять минут язык у него действительно развязался.

— А, кстати, бабка, — вспомнил я вдруг — она кто?

— Ну типа гонец. Это как бы Гермес нашей конторы.
Странно, он часто обращался к греческой мифологии, а «Олимп» называл «Конторой».

— Ты, это, странный ангел. Пиво пьешь, крыльев нет — как кастриованный прямо… без самого главного-то… заоблачное царство конторой называешь. От Зевса не влетит за богохульство? Он же наверное, все сылшит?

— Да не, завязывай. Я вообще неприкосновенный. Так что свобода слова рулит, это первый пункт в святой демократии.
Я вспомнил главное:

— Да, кстати, ты вообще зачем пришел? Не пива же на халяву попить?
Ответ его меня очень удивил.
… Судьба этого странного ангела была непохожей на судьбы других святых. Оказывается, не все так просто и красиво, как нам рассказывается в Библии. Все божествва — не совсем бестелесны. Вот, например, ангелы.
Мой знакомый решил стать на время человеком. Чтобы познать святость, надо познать грех.

— Я хочу пить, курить, колоться, заниматься сексом с кем попало и умереть от передозировки или сифилиса. Тогда я познаю просветление. — сказал он мне.

— Вот я пью, курю и сплю с кем попало, и пока мне становится все херовей и херовей, и до просветления как пальцу до жопы. Ну осталось только откинутся — и тогда — все? Святой дух форева?

— Ну типа того.

— Прикольно. Так за что тебя все-таки выгнали? Ведь все-таки выгнали, кому ты очки втираешь?

— Да поцапался с главным, что там мир — не место для отшельников, а мир разбойников и воров.

— Я тоже вор?

— И ты тоже вор.

— Ну и что же я скомуниздил?

— Веру.

— Ой, да не надо мне тут пороть чушь про веру, я как был атеистом, так им и останусь, так что говори попроще.

— Откинешься — поймешь.

— Недолго ждать придется. Залезу на крышу многоэтажки и нечаяно подскользнусь. К тому времени пока отскребут — пойму. Так что-ли?

— Типа да. 

— Да ну хрень какая-то…
Вот так и протекала беседа. Всякая чушь, бред, словесный понос. Я узнал о законе зебры.

— Закон зебры — в жизни бывают черные и белые полосы, и если долгое время идет черная полоса, то обязательно настанет светлая, и наоборот. Кстати, у зебры ближе к заднепроходному сфинктеру черные полосы пошире, а иногда и сливаются в одну сполшную. Короче, придет большая и круглая жопа, и тогда уже будет не до белых полос.

Я допил третью банку пива, и, заглотнув тяжелой влаги, почувствовал, как по лицу разливается горячая кровь.

— Мне восемнадцать лет, я молодой, красивый и испорченный парень. Все в этом мире такие, если не хуже. Пора бы уже случиться чуду, как думаешь?

Монолог о чуде

 — Пора бы… да только хрен его знает, как и когда это чудо случится. Ну и вообще, как это дело все случится. Вообще говоря, сделать так, чтобы дела пошли нормально, нужно убрать всю Вселенную вообще. Изначально было большой ошибкой создавать человечество, и весь материльный мир в общем, нужно было оставить все как есть. Это было простой Божьей прихотью — захотелось ему разнообразия, ну и… по образу и подобию своему, как говорится. Он слишком добр к вам, все время пытается вам помочь, но он упустил один важный момент — вы развились достаточно, чтобы существовать и без него. Верующий ты или атеист, от этого ничего не зависит. Все вы одинаковые, и выживают, как правило, тоже все. Кто-то живет лучше, кто-то хуже, праведные не всегда везучие, грешники зачастую преуспевают в своих делах. В чем же дело? С чего это такая несправедливость? Да просто высшие силы давно уже забили на вас. Вам дается шанс спастись умерев. Да, только после того, как все человеческие души улетят и обретут высоту, и когда материальной жизни вообще не станет, все пойдет своим чередом. А пока люди этого просто не понимают. Появилась одна очень правильная религия — вера в себя. Да, в принципе, эта религия верна — не нужно надеятся на кого-то свыше, нужно всегда быть готовым к самому худшему. А когда придет это «худшее», нужно трезво смотреть на ситуацию — есть ли шанс выжить, или проще скрестить руки на груди и покориться. Да, Бог есть, его не может не быть. Библия, мудрая книга, написанная пророками, Коран, не менее мудрая книга, написанная по велению высшего существа — да, все это правильно. Все это было, это история, у которой нужно учиться, о которой нельзя забывать. А вы, люди, должны всегда учиться на своих же оишбках.
Как учится Бог.
Странно? Да, Бог до сих пор учится. Он создал вас, и, как я уже говорил, это оказалось ощибкой. Но Бог добр… он понимает, что единственный выход — это уничтожить вас, но не может этого сделать. В чем же выход, спросишь ты? Выход есть, и он прост, как все гениальное. Вы уничтожете себя сами. Посмотри — процесс самоуничтожения уже пошел. Какой-то извращенец трахнул макаку, и по миру разнесся СПИД. В предвоенные годы ученных поразила «божья искра» и они открыли огромную разрущительную силу процесса деления ядра. Ты знаешь Нострадамуса? Ну, ты то с ним не знаком, он в шестнадцатом веке жил, а вот я с ним одно время хорошо общался. Его тоже посещала божья искра, и под ее влиянием он написал пару-тройку стишков, над которыми тперь ломают голову ученнные мира. Подумай сам, он сумел предсказать дату рождения и смерти Ленина, Сталина, Саддама Хусейна, он предсказал ВОВ, ее начало и конец. Он предвидел химическое и ядерное оружие. Он предсказал Третью мировую войну, в которой, по его расчетам, погибнет три четверти человечества, в которой в кровавой битве уже не станет «ни доллара, ни полумесяца». Страшно? Да похеру на него. Он ошибся.
Какие еще три четверти?
Погибнут все.
Ну подумай сам — как глуп человек. Представь, что тебе будут отпущены все грехи. Что ты подумаешь? Ты подумаешь — «Зашибись, больше места для новых грехов, пойду-ка я шырнусь, или колес глотну…». Ведь так? Когда человек здоров, он знает, что может много пить, курить и заниматься сексом, и что это не принесет ему такого же вреда, как и дохляку, который запросто откинется от одной стопки, затяжки, палки. Ведь так — пока вы чувствуете себя нормально, вы херней страдаете, а как заболит чего — вы сразу кидетесь к врачам, в тренаженрый зал, бассейн, начинаете соблюдать диету и режим дня. Да и вообще, весь ваш смысл жизни непостоянен. Когда нибудь он просто сведется к минимуму — еще одна доза, еще один день жизни — только один, и большего не надо… до следующей ломки, до следующего утра.
Когда ты просыпаешься утром, ты должен обрадоваться утру. И так ты должен радоваться триста шестьдесят раз в году. Это тебя не спасет, потому что если не ты убьешь себя, то тебя убьют другие, но это сделает путь подготовки к концу намного приятнее.
Правда не может быть красивой, она должна быть точной, обьективной. Узнав ее, люди лбо вздыхают свободнее, либо совершают акт суицида. Последнее более вероятно, кстати, потому что правду обычно скрывают за белоснежной фальшивкой. Если бы правда была бы белоснежной — то зачем было бы ее скрывать?
Всему есть конец. Вопрос только в том, сколько до него осталось.

Мы сидели вот уже третий час. За это время мы опустошили очти все запасы пива и успели перейти к запасом драгоценного «Хеннеси» — напитку искушенный смертных — коньяку.

— Так что насчет конца?

— Я все знаю. Я знаю правду и вижу будущее.

— Ну так расскажи.

— Э нет, не выйдет. Во-первых знай, что судьбу изменить невозможно. Если я расскажу тебе о твоем конце, ты просто наложишь на себя руки. Не потому что конец твой будет страшен, а потому что изменить ты его все равно не сможешь — так зачем тогда жить? Какой смысл идти по пути, зная его на тысячи километров вперед? Неинтересно… уж лучше сразу воспарить к небесам.

— Ну ладно, допустим. Если ты расскажешь мне правду, я совершу самоубийство — так? А если я совершу его прямо сейчас, не зная правды? Возьму нож, вспорю вены… Что тогда?

— Сложный вопрос, так сращу и не отметишь…
Он посмотрел зачем-то на часы.
Я прочитал в его взгляде сожаление.

— Время. До встречи.
Я пожал плечами, не совсем понимая, почему он так вдруг оборвал беседу.
Сердце сжалось, кровь ударила в голову, в глазах помутнело. Я упал со стула и скорчился от внезапной боли.

Когда тело похолодело и агония кончилась, Ангел подошел к бездыханному телу и прошептал:

— Пусть земля тебе будет пухом… так у вас принято говорить… глупая фраза… извини, я знал твою судьбу, знал, как и когда ты умрешь, но не хотел говорить. Я же говорил, что вы сами себя погубите — алкоголь, никотин сделали свое дело — у тебя не выдержало сердце. Я рад за тебя, серьезно. Ты не увидишь того, что будет твориться с людьми после твоего ухода… со сцены. С поля боя. Прощай.
Он подошел к телу и закрыл рукой ему рукой глаза. Затем он вытащил блокнот, нашел страницу с записью:
«Номер триста двадцать четвертый. Седьмое мая две тысячи шестого года, двадцать один час три минуты двадцать одна секунда. Причина — остановка сердца. Процент грешности — семедесят один и две десятых процента».
Он поставил галочку напротив записи, посмотрел на часы и прошептал:

— Двадцать один час, три минуты… Ёпт, бордель то уже открыт, надо бы поспешить…