Как это было с Майком Келли


Картина, корзина, картонка
И маленькая собачонка…
Самуил Маршак

2 октября 2003 года в 7.30 пополудни мы переступили порог миланской галереи Эми Фонтана, что находится на улице Блиньи, 42. Несмотря на всемирную известность художника, чей opening проходил здесь, публики было мало. Наверное, потому, что первый вернисаж — для избранных посетителей — состоялся уже вчера. Не правда ли, хитрое и осмотрительное решение — устраивать сразу два открытия: одно для почетных гостей (критиков, кураторов, коллекционеров) и второе для рядовых зрителей? Решение, продиктованное интересами бизнеса и полицейского порядка.
Итак, публики было немного. Нас это раздосадовало, ведь мы явились не как обычные гости, а как возмутители спокойствия, как скандалисты, как враги. Мы пришли нарочно, чтобы омрачить безоблачную атмосферу этого зрелищно-коммерческого мероприятия. Поэтому чем больше вокруг людей — тем больше для нас сластей.
Выставляемый художник был Майк Келли. За последние годы мы вдоволь насмотрелись его искусства. Амбициозная выставка в венском Сецессионе (совместно с Полом Маккарти), а также выставка в цюрихском Мигрос-музеее свидетельствовали о том, что Майк Келли прочно занял место крупного международного мастера. И при этом интеллектуального, прогрессивного, аналитически мыслящего, работающего с многообразными критическими дискурсами и многоуровневым визуальным материалом (включающим высокую и низкую культуру, трэш и модернизм).
МЫ, ОДНАКО, ЕМУ НЕ ВЕРИЛИ. На основе собственных наблюдений, а также чтения некоторых критических анализов (прежде всего феминистских), мы пришли к выводу, что Майк Келли просто-напросто белый, американский, изворотливый, смекалистый, валяющий дурака, талантливый, когда нужно прикидывающийся кретином, а когда нужно умницей, в меру образованный, осторожный, владеющий правильными теоретическими инструментами, трусливый, обладающий необходимыми социальными связами, циничный, пользующийся поддержкой влиятельных бонз, контрреволюционный, окончательно прирученный арт-системой, исхалтурившийся, отчужденный от мира угнетенных, изолгавшийся художественный функционер. Одним словом: заурядный мэйнстримовский художник. Делец. Поэтому нужно было его проучить.
Первым делом мы, конечно, осмотрели выставку. На стенах почти вплотную друг к другу висели объекты, отдаленно напоминающие абстрактную живопись. Можно было интерпретировать эти произведения и как обычную (псевдо)критику модернизма (например, абстрактного экспрессионизма), и как хихикающее проявление артистического гедонизма (некоторые вещи навязчиво демонстрировали наслаждение так называемой визуальностью). В целом выставка была на редкость дешевым товаром, кокетничающим своей амбивалентностью.
Публики чуть-чуть прибавилось. В основном это были представители местного художественного гетто, тщательно наряженные в черные тряпки. То тут, то там мелькала рыжекудрая декольтированная Эми Фонтана. Она старалась не пропустить ничего из происходящего в ее владениях — ни похотливого взгляда, ни равнодушного вздоха.
Майк Келли тоже был тут как тут: сидел на стуле в галерейном офисе, отделенном от выставочного помещения невысокой стойкой, и болтал ногой.
Потоптавшись минут двадцать, мы решили действовать. План был таков: встать в центре галереи и начать громко-прегромко обсуждать данную выставку. Никакого физического насилия, никаких разрушений собственности — лишь истошная, преувеличенно шумная, пародийная трескотня по поводу художника, галереи и выставленных произведений. Обычная зрительская дискуссия, сопровождаемая, однако, бурной жестикуляциейи обильным слюноизвержением. Текст обсуждения был заблаговременно записан нами на двух листах бумаги и принесен в карманах. Приводим этот текст в переводе с английского (на котором он и был зачитан в галерее):

«АЛЕКСАНДР (страдальчески пуская слюни). Ах, Барби, — слушай! Слушай, Барби! Что ты, черт возьми, думаешь об этой выставке, дорогая?

БАРБАРА (возбужденно сжимая кулаки). Что я думаю? Ох! Ты спрашиваешь, что я думаю, Сэнди? Ох! Я думаю, что эта выставка — омерзительна! Я думаю, что эта выставка — безделушка! Я думаю, что эта выставка — контрреволюционна!!!

АЛЕКСАНДР (изумленно хватаясь за яйца). Ах так, Барби?! Ах так?! Значит, ты рассматриваешь эту выставку с эмансипаторской революционной позиции?!

БАРБАРА (возмущенно подскакивая на месте). Ох, Сэнди! Ох! Ты что — отсталый, скверно информированный идиот?! Эмансипаторская революционная позиция — это самая необходимая сегодня позиция! Революционная эмансипаторская позиция — это единственная наша надежда! Эмансипаторская революционная позиция — это последняя эффективная форма критики в теперешнем отвратительном капиталистическом мире!

АЛЕКСАНДР (окрыленно приседая на полусогнутых ногах). Ах так, Барби?! Ах так?! Ну и дела, детка, ну и дела! Ох, ох, ох! Да, ты, безусловно, права! Ты права, Барби! Браво, браво! Эмансипаторская революционная позиция! Эмансипаторская революционная позиция! И скажи мне: что представляет из себя Майк Келли с эмансипаторской революционной позиции?

БАРБАРА (сурово). Сэнди, смотри! Смотри, Сэнди! Майк Келли всю свою жалкую жизнь заигрывал с критикой. Но в действительности он всегда был и остается послушным институциональным капиталистическим хером. Хером и херром. Херром и хером. Хером и херром. Херром и хером!

АЛЕКСАНДР (одержимо потрясая башкой). Верно, верно, верно! Ах, как это верно, Барби! Ты абсолютно права: место Майка Келли — в поганых, контролируемых полицией и бюрократами музеях и коммерческих галереях вроде этой. Омерзительно! Омерзительно! Омерзительно!

БАРБАРА (торжествующе). Да-да-да, разумеется, Сэнди. Да-да-да. Но хватит болтать об этой потаскушке Майке Келли. Давай лучше сформулируем настоящую проблему: что может быть альтернативой этой тупой, хамской, антидемократической, репрессивной, унизительной, капиталистической арт-системе?

АЛЕКСАНДР (снова хватаясь за яйца). Ах, ах, ах! Ах-ах-ах! Всеобщая стачка, Барби! Ах, ах, ах! Всеобщая стачка! Ах-ах-ах! Всеобщая стачка, Барби! Ах, ах, ах! Всеобщая стачка! Ах-ах-ах! Всеобщая стачка, Барби! Ах, ах, ах! Всеобщая стачка!»

Придурковатый, инфантильный, нигилистический тон этого диалога вовсе не означал, что мы не верим в провозглашаемые здесь ценности: эмансипаторскую позицию, социальную и культурную революцию, необходимость разрушения капиталистической арт-системы. МЫ В ЭТО ВЕРИМ. Мы к этому стремимся. Мы для этого работаем. Юродивый тон означал нежелание в какой бы то ни было позитивной форме утверждать эти ценности в галерее Эми Фонтана. Все (или почти все) посетители этой галереи были агентами системы, ее функциями, ее послушными телами. Наша же задача заключалась в том, чтобы продемонстрировать этим телам, что в их пространство вторглись иные тела — тела несогласия, отказа, неповиновения. Наша цель была — создать конфликт.
(Тут, однако, мы должны открыть большие скобки и заявить, что конфликт, как мы его понимаем, должен рассматриваться не в понятиях агрессии и насилия, но в терминах открытой оппозиции, демонстрации и столкновения, то есть как радикально-демократическая инициатива снизу. Конфликт есть выражение эмансипаторской культурной политики, когда различные формы полемики, спора и противоречия становятся способом достижения истины. Конфликт — это конкретное социо-политическое столкновение, в котором реализуется процесс (само)эмансипации как проверки и утверждения равенства одного говорящего существа с другим(и). Конфликт — это топос, где предъявляются аргументы и выясняются позиции, где ставится под сомнение и даже начисто отвергается заранее сконструированный социальный консенсус, где мнимое пространство согласия и сбалансированности, созданное усилиями гегемонии, оспаривается и ниспровергается голосами лишенных власти индивидов, угнетенных социальных групп или классов.)
Во время чтения реплик мы старались держать ситуацию под контролем. После первых же наших воплей публика перестала праздно слоняться по галерее и подалась по направлению к нам. В то же время никто из присутствующих не хотел показать, что его (или ее) внимание сосредоточено на нас. Мы были чем-то вроде дурного запаха, который все ощущают, но предпочитают игнорировать. Мы заметили, что Эми Фонтана с нервным похохатыванием передвигается от одной группки зрителей к другой и негромко комментирует происходящее. Кажется, она поняла, кто мы такие, и ее комментарии явно носили пренебрежительный и уничижительный характер.
В следующую секунду мы обнаружили, что Майк Келли тоже покинул свой стул и переместился ближе к эпицентру событий. Он занял позицию примерно в четырех шагах от нас. Мы видели, что он внимательно и без улыбки следит за происходящим. Это отличало его от остальной публики, которая (во главе с Эми Фонтана) старательно демонстрировала, что ни во что не ставит нашу интервенцию и потешается над ее исполнителями.
МЫ ЗАКОНЧИЛИ ДЕЙСТВИЕ. Впрочем, не совсем: чтобы подчеркнуть свое отвращение к наличествующему контексту, один из нас вперился взглядом в Майка Келли, пустил слюну изо рта и начал усиленно теребить свои гениталии. Публика в недоумении и брезгливости отводила глаза.
 — Так вы говорите: всеобщая стачка? — прозвучал в угнетенной тишине голос Майка Келли.
Никто ему не ответил.
- Всеобщая стачка? — повторил Майк Келли рассудительно. — Но при чем здесь выставка? Всеобщая стачка — это для рабочих!
Ответа на его реплику не последовало. Или ответом следовало считать продолжающееся подергивание гениталий?
 — Да хватит же! — с легким раздражением воскликнул знаменитый художник. — Неужели так чешется?
Последняя фраза вызвала неуемный восторг присутствующих. Публика демонстративно разразилась хохотом. Келли тоже осклабился: ему пришлась по душе реакция зала.
 — И вообще: ваша критика неточна — продолжил он. — Что вы хотите мне предложить: чтобы я шел работать в Макдональдс?
Дамы и господа опять покатились со смеху.
Тут один из нас не выдержал. Продолжая заниматься неприличным почесыванием, он крикнул Майку в лицо:
 — Слушай, парень, сколько тебе лет?
Келли, казалось, не понял вопрос. Вообще, возникло ощущение, что он шокирован неприличным русским акцентом говорящего гораздо больше, чем его обращением с яйцами.
Пришлось повторить вопрос.
 — Мне сорок девять лет, — ответил художник с достоинством.
-Так почему ты болтаешь глупости? — сказал я. — Стачка — это дело не только рабочих.
 — Ты что, не слышал об art strike? — вступила я в разговор.
Майк Келли поморщился.
 — Мне не нравится идея art strike. И вообще: я сделал эту выставку, чтобы иметь возможность продолжить свою работу с видео.
Это прозвучало как оправдание. Слабый, ничтожный аргумент.
- Почему ты все время говоришь одни глупости? — воскликнула Барбара.
 — И почему так мало думаешь о революции? — спросил Александр.
Майк Келли, казалось, обиделся.
 — Я постоянно думаю о революции, — сказал он. — Но визуальное искусство имеет свою собственную логику.
 — Да брось ты, — сказала Барбара. — Мы тоже читаем журнал October.
 — Вы делаете старомодные дадаистские акции, — отрезал Келли. — Вот и все.
 — Ты не знаешь и знать не можешь нашу работу! — рассмеялась Барбара.
 — Может быть, поговорим серьезно? — спросил Александр.
 — Не уверен, — сказал Майк Келли. — Мне, кажется, пора идти… Гуд бай… Good bye
Никто ему, однако, не ответил.
ВОТ ТАК.
Вероятно, правильнее всего было вообще не заговаривать с Майком Келли — с самого начала и до конца. Может быть, стоило даже плюнуть на него, когда он только начал говорить. Тогда он не смог бы так легко отделаться: «гуд бай». Гуд бай. Гуд бай. ГУД БАЙ.
Диалог, стало быть, оказался невозможен. Можно сказать и так: как всегда, диалог оказался невозможен. Спросим себя: что является главным препятствием к диалогу? Ответ прост: осутствие воли к нему. Не правда ли: для диалога нужна очень упорная воля? Такую волю следует неустанно воспитывать. Но существующие институции не занимаются воспитанием воли к диалогу.
Впрочем, анекдоты (как и общие замечания), иллюстрирующие невозможность диалога, вряд ли могут помочь сути дела — они лишь затемняют ее. Что действительно заслуживает внимания, так это социо-культурные элементы, общие для всех конкретных ситуаций (вакуумного диалога): во-первых, отношения власти (гендерные, классовые, расовые, национальные и возрастные), пронизывающие тела и пространства и определяющие конкретную расстановку сил; во-вторых, знания и навыки, навязываемые доминирующими институциями и определяющие поведение индивидов в тех или иных ситуациях; в-третьих, рыночная фетишизация успеха как главного критерия существования в культуре, которая структурирует зрительское внимание и тому подобные вещи. Вот, пожалуй, основные элементы, формирующие «интерсубъективные» отношения в сфере искусства. Именно через них рынок диктует производителям и потребителям свои требования и истины (социальный и политический конформизм, конкуренцию, активный и пассивный культурный колониализм, спектакулярное отчуждение, неравноправную интеграцию идентичностей в гомогенное поле гегемонии) и навязывает свою политику бесконфликтного консенсуса.
МЕЖДУ ТЕМ МИНУВШЕЕ СТОЛЕТИЕ ПРЕДЛОЖИЛО РЯД ПРОДУКТИВНЫХ МЕТОДОВ АНАЛИЗА И ОЦЕНКИ КУЛЬТУРНЫХ ПРОЦЕССОВ. Однако сегодня мы являемся свидетелями коллапса и дезинтеграции критического знания в художественной (и не только художественной) области. Гуд бай. Гуд бай. Good bye. GOOD BYE.
Можем ли мы верить журналу Artforum? Нет, мы не можем верить журналу «Артфорум».
Можем ли мы строить свои стратегии на основе дискурсов, предлагаемых журналом Artforum? НЕТ, МЫ НЕ МОЖЕМ СТРОИТЬ НАШИ СТРАТЕГИИ НА ОСНОВЕ ЭТИХ ДИСКУРСОВ.
Можем ли мы верить журналу October? Нет, мы не можем верить журналу «Октобер».
Можем ли мы строить свои стратегии на основе дискурсов, предлагаемых журналом October? НЕТ, МЫ НЕ МОЖЕМ И НЕ ЖЕЛАЕМ.
Можем ли мы пользоваться критическим жаргоном? Нет. Мы не можем пользоваться критическим жаргоном. МЫ НЕ УМЕЕМ ПОЛЬЗОВАТЬСЯ КРИТИЧЕСКИМ ЖАРГОНОМ. Мы не хотим пользоваться критическим жаргоном. Мы не имеем права пользоваться критическим жаргоном. Оставим его Майку Келли и Компании. Оставим его Даниелю Бюрену и Компании! Оставим его Синди Шерман и Компании! Какая большая компания! Фишли и Вайс и Компания! Герхард Рихтер и Компания! Андреа Фрэзер и Компания! Бенджамин Бухло и Компания! Кто там еще и Компания? Ричард Принс и Компания!
Труднее всего (не для нас, но для вас) осознать и принять то, что главным правилом в искусстве является то, что здесь нет (и не может быть) никаких правил. Сто с лишним лет назад (в 1884 году) было сказано и записано: ни жюри, ни призов! Ни жюри, ни призов! Ни жюри, ни призов!
Ni recompense ni jury! Ni recompense ni jury! Ni recompense ni jury!
No jury, no prizes! No jury, no prizes! No jury, no prizes!
Ни призов, ни жюри! Ни призов, ни жюри! Ни призов, ни жюри!
НЕ ПРАВДА ЛИ, ЭТО ОСТАВЛЯЕТ ВСЕ ДВЕРИ ОТКРЫТЫМИ И ВСЕ ОКНА РАЗБИТЫМИ? Просто сумасшествие, а? 
Art has to be something that makes you scratch your had.
Главным же обстоятельством, требующим немедленной констатации, остается следующее: самой естественной реакцией на несправедливость является физический ответ. The most natural reaction to an injustice is a physical response.

P.S. НА МАЙКА КЕЛЛИ СЛЕДОВАЛО ПЛЕВАТЬ.


Автор Комментарий
Аватар пользователя Александр Ярчевский.
Сообщений: 485
С нами c 2006-09-15

отлично  и полезно для  мудаков  фабрики келли.