Честный рассказ о простой русской женщине, знаменитом французском философе и берлинской квартировладелице Нелли Сасс


Покидая замордованную, с заткнутой глоткой, но жирующую жопой Москву, мы проголосовали на дороге, остановили частную машину, влезли в нее и сразу застряли в пробке. Вокруг виднелись одни зады и бока ржавых грузовиков. Бббббы-бббббы-ббббы… Тошное стояние длилось десять, пятнадцать, двадцать минут… Шофер не закрыл окно, и выхлопные газы, врывающиеся снаружи, вызывали кошмарную оторопь. Вдруг, откуда ни возьмись, в это адское отверстие влезла седая растрепанная башка. Принадлежала она, как выяснилось секундой позже, пожилой русской женщине с широким бледным лицом утопленницы. О, черт! Раздавленная жаба. Раскисший бараний студень. Увеличенная вдесятеро человеческая складка. Накрашенные веки, нарумяненные щеки, красный ухмыляющийся рот… Ах, какое дряблое, испитое, изнасилованное жизнью вымя-лицо! Ах, какой сволочной, сальный, источенный червями натурализм-мама, экспрессионизм-папа, фотореализм-дядя, постконцептуализм-катя…
 — Дай денежку, — сказала баба. — Денежку дай…
Она разинула пасть и закашлялась. Гнилой зуб торчал, сморщенный язык дрожал в мокрой пещере серой. Боже, какое отчаяние, какая безнадежность, какая пошлость!
На мгновение стало стыдно за нахождение в этой грязной машине, вонявшей свиными кишками и нефтью.
Старуха снова залопотала, кося глазами на кого-то из нас:
 — Ты, чернушечка, скоро заболеешь. Захиреешь, захвораешь, наплачешься… Страшно, скверно, гадко заболеешь… Сок весь свой потеряешь… У тебя вот и сейчас пятнышки на морде — вишь, вишь… А скоро будет еще больше пятнышек: синих, фиолетовых, красных… Ты от нас так просто не уедешь, шиш… Ты у нас будешь брянский шиш, брянский, коломенский… Яички-то еще не отморозил, небось? Так отморозишь, отморозишь скоро, клянусь… И твоя краля — тоже… Яички и яичники отморозите, суки… Клянусь, вот те крест… Оба изойдете малофьей и сукровицей, в слезах… Клянусь: оба — кровавым потом…
Шофер повернулся к нам и крикнул в страхе:
 — Что она, дура, мелет?
И потом к ней:
 — Ты что, а? Дура! Чего брешешь? А ну — пошла вон!
Но она и так уже исчезла.
Пробку пробило.

Той же ночью в Париже, куда мы прилетели рейсом ТВ-011, в фешенебельном квартале Сен-Жермен-де-Пре, в четырехзвездочном отеле, заказанном для нас русским миллионером Александром Долгиным, торгующим предметами роскоши и старинными винами, у нас обоих открылся ужасающий кровавый понос. Его приступы, прерываемые позывами к рвоте и короткими минутами полного изнеможения, длились четыре часа. Мы находились на грани клинического безумия. Одежда наша превратилась в потное, забрызганное калом и желудочным соком, зловонное тряпье, и мы вынуждены были в конце концов с отвращением сорвать ее с себя и бросить на зеленый кафель большой ванной комнаты. Отчаяние овладело нами, а заодно и стремление к суициду, настойчивое, как звонки полицейских. Сами себя не помня, мы бросились вон из нашего номера, расположенного на пятом этаже здания. Скорее, скорее вниз — в холл, на свет, к людям, которые могут помочь, спасти, дать совет, вылечить…
Выяснилось, однако, что лифт не работает. Уже днем его заклинило между третьим и четвертым этажом — и до сих пор никто не пришел починить его, запустить в движение, вскрыть, найти причину поломки… Чтобы спуститься, нам пришлось воспользоваться большой гостиничной лестницей, по какой-то дикой дизайнерской прихоти не имевшей перил. Эта гигантская спираль из ступеней вызывала удушливое головокружение. Лестница была подобна колодцу, по которому мы заскользили вниз на босых, омерзительно слабых ногах. К тому же на нас не было никакой одежды. Таким образом, свое трудное бегство из отеля мы начали в отвратительной, ничем не оправданной панике.
Колодец, как выяснилось, был сплошь покрыт зеркалами. Мы спускались, окруженные самими собой — нагими изображениями своих жестов, движений, взглядов. Каждый поворот заставал нас в ином ракурсе. Между изображениями в профиль и в три четверти наблюдалось столько же различных и независимых друг от друга положений, сколько слез в глазу. Каждое из этих изображений жило лишь мгновение, воспринятое и тут же утерянное — одним (одной) из нас. Разумеется, каждый следил только за собственными отражениями, едва замечая движущуюся тень своего спутника, который несся рядом. Пристальный, сфокусированный, целенаправленный взгляд был устремлен исключительно на самого (саму) себя. Мы спускались, позорно забыв о своей общей боли, своем общем стыде, своем общем страхе, своем общем отчаянии, своей общей злобной фортуне, преступно позабыв о своем фантастическом непрочном союзе, о своих мучительных любовных отношениях, о своей удивительной пятилетней нераздельности, и замечая лишь невероятное присутствие своих собственных зеркальных двойников. Никогда еще мы не видели себя с такой обнаженностью и четкостью, и мы смотрели на себя в несказанном ужасе. Мы считали себя одними, но видели себя совершенно другими, и это зрелище разрушало любую привычку ко лжи, которой мы по обыкновению обманывали самих себя. Каждое из этих зеркал представляло нам предельное извращение нас самих, неточность надежды, которую мы питали на свой счет. Мы впервые рассматривали себя без всяких иллюзий, застигнутыми врасплох, голыми, испуганными, истинными, пустыми, ничтожными, покрытыми фиолетовыми, синими, красными пятнами, с желтыми белками, со скошенными подбородками, с подогнутыми коленями, с плоскими затылками, с вялыми ягодицами, со сморщенными гениталиями, с лиловыми локтями, с желтыми пятками, с жалкими мокрыми волосами… Мы дорого бы дали, чтобы подальше убежать отсюда, от этого винтообразного движения, как будто погружающего нас — все глубже и глубже — в чудовищный, отвратительный, мерзостный центр нас самих… Убогие ничтожества…
Внизу, в холле, нас ждал Жак Деррида. Он смотрел на нас с презрением. Его великолепная седая шевелюра была тщательно обработана феном, а дымок из его трубки напоминал готические руины.
 — Дурачки, — скривился он, когда мы приблизились.
 — Что? — воскликнули мы в один голос, почти вне себя.
 — Дурачки! — повторил он безжалостно.
 — Но почему? — выдохнули мы подавленно.
 — Нужно уметь планировать свое будущее! — прохрипел он, вынимая трубочку изо рта и демонстрируя белозубую уничижительную улыбку.
 — Да, мы не умеем и никогда не умели ничего подобного, — согласились мы, хотя еще минуту назад это «мы» попросту не существовало или, по крайней мере, валялось в самой скверной плевательнице этого великолепного отеля. А теперь вдруг воскресло, как ни в чем не бывало, несмотря на все зеркала.
 — В том-то и дело, что не умеете, авангардистики засранные, — как-то особенно пренебрежительно хохотнул Деррида и демонстративно повернулся в профиль от нас.
Это был профиль столь чеканный, столь изысканный, столь умный, столь отточенный тысячелетиями всечеловеческой шлифовки, что нам ничего не остается, как сравнить его с удивительными щиколотками супермодели Евы Херцыговой. И в самом деле. Этот профиль, чье назначение — вызывать сладострастный озноб, переходящий в интеллектуальное томление самого высшего порядка, не может быть сопоставлен с профилем Сенеки или Прокла по той простой причине, что во времена древних философов не было еще института звезд, не было феномена, известного под названием «Starsystem». Поэтому нужно сравнивать Деррида не с Филоном Александрийским, а с Харрисоном Фордом.
Как говорил Маркс: стыд — это самое революционное чувство.
Нас охватил стыд перед философом. Ведь мы были абсолютно голы.
Несмотря на преклонный возраст и поредевшие седые волосы, Деррида был прекрасен. Стоя в непосредственной близости от нас, он смотрел на наши тела своими проникновенными молодыми глазами, одетый в бежевый замшевый пиджак, из-под которого виднелся тонкий бордовый пуловер, оставляющий приоткрытой белую мягкую сорочку с красовавшимся на ней вишневым галстуком.
 — Ах, дети, дети мои, — произнес он, вдруг расчувствовавшись.
-Поймите же, наконец, — продолжил мыслитель через минуту, в течении которой он еще пристальнее изучал нашу обездоленную, вызывающую наготу, — поймите же! Нужно не впадать в экстаз, как персонажи Эль Греко, а прояснять для себя вещи, как Поль де Ман. Нужно, как говорят англичане, make things as clear as possible. Понимаете? В вашем случае это значит: пойти и хорошенько одеться… Обуться… Так что вперед, за мной, дорогие мои!
И, накинув на плечи белый красивый плащ, какие носят обычно в старых французских фильмах мудрые одиночки-детективы, он выбежал из отеля на улицу. Мы же, улыбнувшись друг другу странной счастливой улыбкой, устремились за ним.
Снаружи бушевал ветер. Парижские деревья стонали, как буйнопомешанные. Пустынные тротуары блестели от только что прошедшего дождя. Раскачивающиеся над проезжей частью фонари делали неспокойную ночь еще более тревожной и угрожающей.
Деррида, несясь переулками, вскоре вывел нас на широкий бульвар с высокими темными домами, украшенными освещенными витринами и яркими неоновыми вывесками.
 — Сюда, сюда! — крикнул он, задыхаясь.
Мы снова побежали за ним.
Еще через минуту, сами не зная как, мы очутились в районе площади Бастилии. Здесь повсюду виднелись модные магазинчики, разумеется, запертые в этот поздний час. Однако философа, по-видимому, это нисколько не смущало. Он подскочил к витрине самого соблазнительного бутика и замер перед ней, как вкопанный. Мы, тяжело дыша, наблюдали за всеми его движениями.
 — Как вам это нравится?! — засмеялся он, указывая на витрину, в которой два манекена — мужчина и женщина — были наряжены в дорогие черные костюмчики. — Ведь недурно, не правда ли? Ведь годится, не так ли?!
Мы поняли, что он имеет в виду именно эти костюмы, и согласно закивали головами. Нам тоже пришлась по душе эта хорошо скроенная одежда.
 — Ах так?! Вам нравится? — крикнул Деррида и весь затрясся от возбуждения. — Вы покорены? Ну что ж, тогда не будем медлить!
И он, недолго думая, запустил свою изящную смуглую руку в глубокий карман непромокаемого плаща, о котором речь уже шла выше, и извлек оттуда черный увесистый булыжник.
 — Помните: оружие пролетариата?! — снова захохотал он, одновременно демонстрируя свою эрудицию и указывая на камень. — Признаюсь, меня до сих пор пробирают мелкие мурашки, когда я слышу звуки «Интернационала», когда я думаю о восстании… А вас?
Нам ничего не оставалось, как согласиться. Конечно, пробирают мурашки. Конечно.
 — Ах так? — умилился Деррида. — Ну тогда вот им!
И он запустил булыжник в витрину.
Стекло громко хрустнуло и покрылась паутиной трещин.
 — Черт! — проскрежетал философ, подбирая упавший к ногам тяжелый камень. — Ну, держись!
На этот раз витрина лопнула и шумно посыпалась на тротуар, как гигантская рождественская сосулька, сбитая мощным дворником.
 — Не медлите! — азартно завопил мыслитель. — Тут всюду полиция!
Мы кинулись раздевать манекенов.
 — Быстрее, быстрее! — нервничал Деррида. — Спешите, черти!
Мы уже напяли на себя новую одежду.
 — И ботинки, ботинки! — крикнул философ.
Мы торопливо влезли в новую обувь.
Деррида придирчиво оглядел нас.
 — Неплохо, неплохо, — прошептал он, посмеиваясь.
Только тут ни с того, ни с сего завыла охранная сирена магазина.
 — Ну вот! — заорал Деррида. — Началось! Полиция! Фараоны! Давайте-ка быстро — врассыпную!
И даже не подмигнув нам на прощание, он побежал куда-то прочь. Зигзагами, зигзагами — подальше от места происшествия. Куда-то в переулки, в ночь. Мы устремились в противоположную сторону. Несмотря на законную радость, вызванную новоприобретенной превосходной одеждой, нам было все-таки чуть-чуть грустно, что знакомство с философом оказалось таким мимолетным.

Темна и загадочна ночная жизнь мыслителей. Но куда более непроглядно дневное бытие так называемых простых смертных. Ох, уж эти внутренние туманности и мглистые разломы заурядных индивидов! Разве могут сравниться с ними прямолинейные сумерки нынешних мегаполисов? Ох, ох, ох! Всюду ночь, всюду чернота, рассекаемая лишь подлыми лучами искусственных солнц! Ох, ох, ох!
Лишь только забрезжил слабый рассвет, как мы в наших новых костюмчиках, в наших новых ботиночках, но — увы! — все с теми же старыми проблемами, отправились на один из парижских вокзалов, чтобы успеть на поезд, идущий в Берлин. Туу-туу! Чух-чух-чух! Туу-туу! Чух-чух-чух! И вот мы уже в сумрачной столице огромной Германии!
Девушка Нелли Сасс сдала нам мрачную комнату в своей грязной трехкомнатной квартире, расположенной в отремонтированном районе Принцлауэрберг. Девушка Нелли Сасс, пишущая диссертацию о кинематографе Пудовкина! Ох уж эта Нелли Сасс!
Есть такие извращенные существа, которые покупают исключительно дорогую и шикарную одежду в самых модных и престижных магазинах больших городов, однако затем всячески стараются скрыть указанную дороговизну и шикарность. Эти субъекты даже доходят до того, что отрезают специальные бирки и нашивки, нашиваемые на платье специально для того, чтобы люди узнавали дорогую фирму и восхищались ей. Вот такой скрытной извращенкой и была Нелли Сасс. Она ходила в темных незаметных юбках, брючках и свитерах, и только подлинно опытный глаз мог опознать в этих изделиях самые процветающие пошивочные мастерские Англии, Америки, Франции и Италии. Сами мы, вовсе не обладая таким наметанным глазом, так и остались бы в полном неведении относительно роскошных туалетов нашей квартирохозяйки, если бы не обратили внимание на коллекцию ее обуви, выставленную в коридоре на специальных полках, ничем, впрочем, не отличающихся от обычных книжных. Так вот, эта в основном черная и на поверхностный взгляд довольно скромная обувь была на самом деле ого-го какой стоимости! Просто поразительная коллекция: ботиночки, босоножечки, кроссовочки, сапожки! Сапожки, босоножечки, кроссовочки, ботинки! Целое состояние для таких оборванцев, как мы! 
Другой фундаментальной особенностью Нелли была гнусная неряшливость. Выражалась она прежде всего в том, что вся эта чертова квартира, в которой нам теперь предстояло жить неизвестно сколько времени, была усыпана неллиными неаппетитными волосами. Особенно, конечно, ванная комната. Будучи по своему воспитанию довольно чистоплотными и опрятными людьми, мы в первый же вечер перед купанием обнаружили, что весь, ну буквально весь кафельный пол в ванной покрыт этими сырыми, бурыми, свалявшимися, образующими поганые арабески, мокрыми, унижающими, отталкивающими, вызывающими позывы к рвоте, какими-то трупными, старческими, похожими на мертвых инопланетян, идиотскими, прилипающими к босым ногам, норовящими пристать к полотенцам, свинячими, какими-то холуйски-барскими концентрационными волосами.
Грязь, пошлость, невежество! Тысячелетняя спячка!
Но не только ванная комната, увы и ах. Опять-таки в первый же вечер, усевшись чаевничать на кухне (Нелли Сасс, по счастью, отлучилась куда-то на часок-другой), мы оба, к нашему величайшему ужасу и негодованию, нашли в наших чашках, уже наполненных дымящимся чаем, длинные волосы, плавающие там подобно непристойным водорослям. Волосы Нелли Сасс, квартирохозяйки!
Каково же было наше отчаяние, когда, заглянув в чайник (мы сначала не поверили глазам своим!), мы и там обнаружили тухлые волосы. Да, да, да — почти целый скальп, прилипший к металлическому днищу и вздымающийся в кипятке, как отвратительные космы мертвой Офелии в шекспировском ручье! Впрочем, в тот момент нам было не до литературных аналогий. Нас схватила за горло острая судорога.
Легли мы спать в столбняке, ибо постель наша (тюфяк, брошенный на пол, но все же снабженный подушкой и простынями) оказалась вся начиненной волосами Нелли. Буквально! Разумеется, мы не разделись, а улеглись прямо в парижских рубашках, сдернутых с манекенов. И все-таки всю ночь стонали и ворочались от омерзения.
Вобщем, волосы были повсюду. Мы, конечно, драили полы и в ванной, и в коридоре, и в нашей комнате. Мы начали кипятить воду для чая в кастрюльке, мы перестирали все постельное белье. Мы подбирали волосы вместо утренней гимнастики и после вечерней любви. Но все это не помогло — волосы были повсюду, повсюду. Стоило чихнуть — и почему-то во рту тут же оказывался мерзкий волос. Стоило разрезать грушу на дольки — и тут же на одной из этих сочных половинок оказывался отвратный волос. Стоило залезть за ворот — почесать спину — и тут же обратным движением мы изымали со спины чуждый невыносимый волос. Стоило намылиться под душем — и тут же к куску мыла намертво приставал длинный инородный головокружительный волос. Да, да, да. Волосы, волосы, волосы. Волосы нашей домовладелицы — аспирантки Нелли Сасс.