Экстремизм и ренегатство Юрия Мордвинкина

В одной тонкой, распадающейся на отдельные странички книге Юра Мордвинкин читал, что существуют специфические татуировки, по которым члены ведьмовских конспиративных групп узнают друг друга даже в чужой стране, в подполье или в местах заключения. В книге было сказано, что эти татуировки наносятся на детородные органы красным цветом.
Юра пошел в татуировочный салон на улице Буграшов и попросил наколоть на пенисе извивающуюся рыжую гадюку с разинутой пастью. Юра в постели перед сном часто рассматривал изображение.
В одном истертом малотиражном журнале Юра читал о знаменитом факире Мусафаре, который протыкал себе щеки, вставлял в образовавшиеся дырки крючья и подвешивал себя на этих крючьях к потолку. Помимо этого длинными спицами пронзал факир себе бока насквозь и демонстрировал зрителям тонкие туннели в плоти, где не видно было ни крови, ни сукровицы. (Мог еще Мусафар перетянуть себя толстым кожаным поясом так туго, как обычный человек ни за что бы не выдержал).
Юра продырявил себе уши и соски английской булавкой и вставил в дырки большие металлические кольца. Эти кольца он иногда оттягивал, доставляя себе сладострастную неострую боль.
Юра читал в харьковском альманахе, посвященном неконвенциональной медицине, об одном индийском врачевателе-самородке, считавшем, что если мужчина систематически не эякулирует в ходе совокупления, то его половая сила сохраняется лучше и даже в глубокой старости не оскудевает. Этот восточный автодидакт советовал своим последователям самим попробовать не спускать как можно дольше и таким образом убедиться, что задержка спермы приносит прямую пользу при соитии и делает мужчину более трепетным и вожделеющим.
Тридцатилетний Юра через неделю перестал кончать раз и навсегда, хотя его пятидесятилетняя любовница Зоя говорила, что он стал совсем нервный и сексом занимается, как на рынке ворует. Юра только лениво огрызался в ответ.
В одном русскоязычном израильском еженедельнике Юра читал, что одиозно известный панк-рокер Дж. Дж. Алин буквально обосрался на сцене во время одного из своих концертов, а потом подобрал рукой собственный кал и съел на глазах у аудитории. Вскоре после этого Дж. Дж. Алин скончался от наркотиков и рокерского исступления — опять-таки посреди шоу, окруженный своими фанами и поклонниками.
Вечером Юра сел на треснувшее ненужное блюдечко и мучительно тужился (потому что привык ходить по-большому с утра), а полученную тонкую говешку попытался съесть, однако отвратительные спазмы заставили его сразу же извергнуть проглоченное обратно.
Читал Юра и знаменитого современного писателя Владимира Сорокина, который также описывал сцены поедания экскрементов разными своими героями, и Юра вторично попробовал проглотить собственное дерьмо, на этот раз выдавив на него предварительно взбитые сливки из тюбика. Делал это Юра не ради пустого и инфантильного подражания персонажам писателя, а потому что слышал, что и сам Сорокин при случае может съесть говно, если нужно. И Юра хотел быть на уровне своего кумира-автора, на уровне современного искусства, и ему действительно удалось (с зажатым, правда, носом) усвоить на этот раз выкаканное.
Он читал одного американского автора, со вкусом описывающего некое сектантское сообщество, где под готическую рок-музыку радикальными собратьями справлялись дикие шабашы и черные мессы, с выпотрашиванием гениталий и анальными пытками, а также, якобы, с ритуальными убийствами, которые однажды стали достоянием общественности и вызвали повальные обыски на квартирах сектантов.
Юра, возвращаясь с работы, нашел на тротуаре трупик павшего голубя, который уже вовсю обследовали муравьи, и принес пушистую тушку домой. Он препарировал голубя, исследовал его мозг и желудок, вытащил из него кишочки и, прицепив к этим кишочкам могендовид, носил его на шее, пока органическая нитка не истлела.
В одном роскошном фотоальбоме Юра видел работы фотографа Виткина, на которых разные монстры и извращенцы позировали посреди странных декадентских интерьеров и артистично демонстрировали свои уродства. Некоторые из этих фотографий вселяли в Юру тихий ужас, а некоторые — эротическое благоговение, и он решил помастурбировать, глядя на этих гнусов, подрочить на них, что ему и удалось, причем на этот раз с обильной эякуляцией. Тогда Юра почувствовал, что он все глубже погружается в мир радикальной альтернативной культуры и уже способен на кое-какие самостоятельные шаги на этом поприще. Ибо тайной и одновременно явной мечтой Юры стала с некоторых пор экстремальная эстетизированная радикальность — во что бы то ни стало.
Однако все это была ночная или, вернее, сумеречная жизнь Юры Мордвинкина. А днем он работал в Тель-Авиве на кафельной фабрике, где разрабатывал в дизайнерском бюро новые рисунки для разного кафеля. Сидел в маленькой белой комнате на улице Арлазоров за компьютером со специальной программой и смотрел на экран, а когда появлялся босс — короткопалый щетинистый Дов — улыбался ему трогательно, как новорожденный верблюд в зоопарке. Был Юра стеснителен и боялся оголодать без работы.
Босс же любил Юру, как собственного сына, просто так. И, вероятно, никоим образом не догадывался об изнаночном существовании этого милого киевского репатрианта, переехавшего в Израиль пять лет назад, но только теперь нашедшего приличную человеческую работу. А до того влачившего жалкое существование немотствующего эмигранта.
А может быть, босс и догадывался о подноготных пристрастиях Юры. И даже каким-то образом сочувствовал, аплодировал этой подноготности и именно за нее Юру и любил. Никто не знает.
Юра читал в музыкальном московском журнале о скандинавских право-экстремальных металлистах, проводивших свои ночные концерты на сельских кладбищах под Стокгольмом и в экстазе разрывавших могилы голыми руками и достававших оттуда черепа и волосы давно умерших людей. Юра тоже пошел на христианское кладбище в Яффо и попросил свою любовницу Зою сфотографировать его голым на одной могильной плите, под которой лежала некая Дорит Геворкян, но Зоя от испуга распукалась и испортила проект.
Между тем Юра был одинок и несчастен. Его мама жила в Лос-Анджелесе и, как догадывался Юра, состояла в кровосмесительной связи с его братом, владельцем гаража. А что касается пятидесятилетней любовницы Зои, то она была сумасшедшая, больная и к тому же уже некрасивая. Однажды в период осенней тель-авивской жары Зоя, валявшаяся в юриной двухкомнатной квартире на улице Симха, не смущаясь выпростала из-под простыни свою полную ногу в морщинах старости и материнского жира: на ноге были видны желтые пятна каких-то бывших невзгод и синие жилы с окоченевшей кровью, разбегающиеся по ляжке, как компьютерный рисунок для декоративного кафеля. И по одной толстой жиле, похожей на палестинскую оливу, можно было легко представить, как бьется внутри Зои тревожное сердце, с усилием прогоняя кровь сквозь узкие обвалившиеся сосуды.
Так что с Зоей праздника не чувствовалось.
Поэтому Юра решил сам сотворить праздник, а точнее даже празднество. И ждал он этого празднества — вполне справедливо — не от людей или отдельных предметов, а от целостного явления культуры. Одним словом, Юра решил организовать выставку. Репрезентацию, как сказал бы покойный Лиотар.
К тому времени Юра не прочитал (потому что по-английски он читать не мог), но внимательнейшим образом просмотрел редкую книгу под названием «Apocalypse culture», вышедшую в Америке под редакцией небезызвестного Адама Парфри. На обложке этой книги была помещена картина Джое Колемана, которая надолго захватила изощрившееся воображение Юры. Здесь был представлен конец света — немного в стиле Иеронимуса Босха, немного в стиле Отто Дикса, но также и через призму народной картинки и комикса. Аллегорически тут все уместилось: и изнасилование двумя полицейскими немолодой уже проститутки, и авиакатастрофа ультрасовременного «Боинга», и приземлившиеся из космоса летающие тарелки, и торжествующий толстомордый криминалитет, и извержение вулкана, и даже мертвые, встающие из своих могил… Юру захватило в этой живописи именно всеохватное изображение всех горестей человечества, всех его злодеяний, всех безумств, всех авантюр, всех искушений… И Юра решил точно по такой же модели построить и свою собственную экспозицию — радикально, с экстремальным показом культового глобализированного безумия. Что же касается внутреннего содержания указанной книги, то оно еще более подстегнуло юрины поползновения, ибо здесь, во-первых, публиковались фотографии все того же факира Мусафара, который уже успел стать юриным любимцем, а во-вторых, разного рода садо-мазохистские, садистские, полицейские и научные фото-документы, которые все были напрямую связаны с разного рода социальными аномалиями и трансгрессиями, издавна гипнотизировавшими Юру. А как же иначе?
Почему же?
Да потому, что Юра всеми потугами своей еще не родившейся души рвался из душного мирка базарно-полицейской обыденности, в котором он оказался заперт силой политических обстоятельств. Эмиграция, малофейный романтизм, умственное томление, соматическое беспокойство, темное стремление к славе, тоска по чему-то смелому и безоглядному, желание возвыситься над торгашеским семейно-реакционным израильским недообществом, какое-то постоянное внутриклеточное испарение — все это требовало поступка, экстатического выхода из себя и, как сказал бы Маркс, освобождающего революционного действия. Сдобным пузом прилепясь к Израилю, как это и полагается существу, с детства втиснутому в затхлый идеологический застенок «еврейства», Юра в то же время чуял и то неясное, что в русской сгнившей традиции именуется «воля» и что он искал в изуверских фашизоидных альбомчиках эпохи ташенского (Taschen) постмодернизма. Идиотище!
Вопрос теперь заключался лишь в селекции материала и в выставочном помещении.
Юра к тому времени собрал уже обширный изобразительный материал, хранившийся у него в двух дипломатах под следующими рубриками: «Внутрисемейные и массовые убийства», «Изощренные суициды и пытки», «Сатанисты-растлители и говнопожиратели», «Вампиры, сектанты и ликантропы», «Ведьмы и викинги». В основном это были вырезки из журналов, книг и газет, ксерокопии, афиши и флайеры, репродукции картин, небольшие заметки и кое-какие листовки. Юра решил отобрать наиболее интересные документы под общим заглавием «Радикальный поиск внедискурсивной реальности». Что ж! Поделом ему! Да-да! Скажем так: Юра был, несмотря на известную провинциальность, все-таки знаком с некоторыми тенденциями современной культуры, он ездил из Израиля в Лондон, Лос-Анджелес и Прагу, где усердно посещал рок-концерты, маргинальные магазинчики и музеи восковых фигур. Уебище!
В конце концов он просто решил провести выставку на своей квартире — в лучших традициях советского неофициального искусства.
Он развесил материалы в обеих комнатах (вторая, впрочем, была совсем крошечная, почти как чемодан), в туалете (где был и душ) и даже на входной двери. Каждая фотография была снабжена названием, а иногда и развернутым комментарием, которые Юра сделал на русском языке и на иврите, а отпечатал на компьютере. Все вместе выглядело довольно внушительно и, безусловно, пугающе. К этому Юра и стремился. Он хотел поразить людей, он хотел их шокировать, он мечтал о подлинном скандале, о некоем вызове, брошенном молчаливому бодрийяровскому большинству. И, признаемся, его коллекция действительно могла претендовать на известный шум, она была не из самых заурядных. Сделаем все-таки одолжение.
Юра обклеил самодельными афишками всю улицу Бен-Иегуда, всю улицу Алленби, всю улицу Дизенгоф. Он пришпилил к старым тель-авивским деревьям, на которых и так не было живого места от старых заржавелых кнопок и скрепок, разноцветные бумажки с названием своей выставки, адресом и часом открытия. Конечно, фигурировало здесь и имя автора. Целую неделю Юра ходил по этим улицам и смотрел в оба: где сорвали афишку, там он прикалывал новую. Наконец наступил час вернисажа.
Посетителей оказалось не то чтобы чересчур много, но предостаточно. Явились юрины сослуживцы по кафельной фабрике, некоторые друзья-приятели (в основном, конечно, русскоговорящие), какие-то знакомые знакомых и, наконец, незнакомки и незнакомцы. Последние и особенно предпоследние были в меньшинстве, но именно они наиболее сильно возбудили и заинтриговали Юру.
Впрочем, никто к нему специально не подходил. И однако же в тесной юриной квартире образовался кратковременный затор, небольшая человеческая пробка, которая вскоре начала рассасываться. Шабаш! Люди шептались и оглядывались в некотором недоумении. Потом их начало смывать, словно с потолка пошел сильный дождь.
Тут к Юре подошел немолодой уже сутуловатый человек с тяжелым иудейским носом и кривыми ассирийскими бровями.
 — Это вы, я думаю, художник? — спросил он по-русски, оглядывая Юру выразительно.
 — Я! — обрадовался Юра хоть одному живому слову.
 — Фотографии-то у вас немного психические, не согласны?.. — покрутил человек у виска, по-прежнему внимательно присматриваясь к Юре.
 — Да это тематика такая… — попытался объясниться Юра, который все никак не мог выдавить из себя старую киевскую впечатлительность, неотесанность, мнительность, стеснительность, угловатость, неловкость, необходительность…
 — А вы, я вижу, сУкраины? — сразу заметил собеседник.
 — Как вы догадались? — изумился Юра с придыханием.
 — А по вашему выховору, — незлобно передразнил Юру кривобровый.
 — А-а-а… -протянул Юра облегченно. — Угадали… А вам выставка нравится?
Иудейский нос собеседника дегустаторски сморщился да так и остался в таком состоянии… Чмо!!!
Тут к Юре подкатил юрин хозяин Дов. Он был, кстати, не один, а с одним из своих сыновей, одетым по этому случаю в солдатскую форму. (А Юра в израильской армии не служил, шалопай).
-Ну, нам пора, Юрий… Спасибо… Беседер? — попрощался босс и потрепал Юру за ухо.
Юра осклабился, как жалкий и убогий дебил. Какая-то мрачная тень набежала на его приподнятое настроение, неизвестно отчего… А когда через минуту оглянулся — в квартире были только Зоя да молодой человек с обильно напомаженными волосами. Сабр, должно быть… Местный уроженец… Коренной израильтянин, одним словом…
Так оно и оказалось, а для тех, кто не знает, можно пояснить еще раз, что сабр — это просто абориген, не приехавший ниоткуда, а родившийся на этой жаркой аномальной земле человек.
 — Я журналист, — сказал сабр, которого звали Буки.- Мой вопрос: что означает ваш проект, я хочу о нем написать?
Потное юрино лицо засияло новообретенным счастьем.
 — Вы понимаете, -пролепетал он, — это попытка радикально посмотреть в лицо насилию…
Буки что-то записал в вынутом из рюкзачка блокноте.
 — А почему так много убитых женщин? — осведомился он. — Что вы этим хотите сказать? Что-нибудь специальное?
 — Да вы не подумайте, он не гомосексуалист!.. — неожиданно ввязалась Зоя, до того только прислушивавшаяся.
 — Не вмешивайся! — не очень тактично и по-русски просвистел Юра. — Не твое дело, дура…
Зоя обиделась. Буки деликатно посмотрел на стенку, украшенную серией фотографий, на которых то ли взаправду, то ли понарошку африканских дам сажали на острые колья вооруженные автоматами люди.
 — Так что же значат эти сцены с женщинами?
Юра хорошенько подумал.
 — Они показывают, что эротика простирается дальше супружеской спальни… — нашелся он. — И не всегда согласуется с правами человека…
Зоя сложила сердитые губы в куриное гузно.
 — А как вы сами к этому относитесь? — продолжал любопытствовать журналист.
 — Я по своим убеждениям сатанист, — неожиданно для самого себя выпалил Юра.
 — В самом деле? — удивился сабр.
 — В некотором роде, да… — несколько жеманно ответил художник.
Буки посмотрел странно, но больше спрашивать не стал. Поинтересовался только, когда это Юра репатриировался в Израиль. И откуда.
На этом вечер закончился.
Обиженная Зоя последней покинула превращенную в галерею квартиру. Юра остался в одиночестве и в некотором разброде чувств. Он не понимал, хорошо ли или плохо организована выставка. Он не понимал, как восприняли экспозицию люди. Он как бы потерял всякие ориентиры, как это иногда случается с любым автором, художником, артистом. (Известно, что Миро, например, тоже иногда не мог решить, где ему поставить на картине красную точку, а где синюю). Он пошел под душ и долго стоял под драгоценными струйками воды, как будто хотел смыть с себя это непонимание. Словно впервые Юра увидел свое тело. Это было бледное и рыхлое тело уже не совсем молодого увальня, с детства перекормленного клецками и недобракачественными пирожными. Особенно вопиющими были толстые и короткие, словно подпиленные каким-то злодеем пальцы на ногах и руках, к тому же злобно обкусанные из-за дурной незрелой привычки. Складки на боках более приличествовали бы пятидесятилетней алкоголизированной матроне, нежели тридцатилетнему некурящему парню. Член, несмотря на опасную татуировку, был сморщенный и неартикулированный.
Юра жалел, что он обидел Зою. Он знал, что так просто она теперь не вернется. Два дня он мучился одиночеством, два дня без всякого интереса и совершенно опустошенно сидел в бюро за компьютером, а потом возвращался в свою увешанную ужасами квартиру. И никто больше не приходил смотреть на отталкивающие душераздирающие картинки.
А на третий день Юру забрали. В бюро пришел какой-то плотный, коротко стриженный человек в штатском, поговорил о чем-то с Довом в углу, а потом увел Юру в полицию. Там выяснилось, что Юра нарушил важный израильский закон, воспрещающий пропаганду и рекламу сцен насилия. Этот закон сурово карал провинившихся сроком до двух лет в тюрьме. И действительно, был публичный суд, информация о котором попала даже в газету «Эдиот ахронот». С учетом всех смягчающих обстоятельств и с помощью адвоката, нанятого добрым хозяином Довом, Юра получил восемь месяцев. Просидел он, правда, только пять — опять-таки благодаря Дову, который оторвал от себя неизвестную сумму денег (шекелей), чтобы выкупить Юру на свободу.
В тюрьме Юре было трудно — очень трудно, так даже, что он решил раз и навсегда отказаться от идей радикальности и экстремизма. Юра сидел в камере, где мучились еще три человека, два из них — израильские арабы. Они попали в тюрьму за торговлю наркотиками. Еще один человек вообще не хотел разговаривать ни с Юрой, ни с кем бы то ни было. Он лежал на своем месте и ковырял в носу. Все, что он доставал из своего толстого носа, он внимательно рассматривал, а затем мазал на стенку. Делал он это минимум шесть часов в сутки. В остальное дневное время заключенные ели, скручивали гайки и предавались черной тюремной тоске.
Иногда арабы дрались. Начиналось это несерьезно. У них была такая игра — отбивать друг другу тыльные стороны ладоней. Кто ловчее попадет. Кто попадал, выигрывал сигарету. Но дело этим не кончалось. Один из арабов бил по рукам партнера с особым усердием, и партнер иногда не выдерживал — начинал орать и кидать в обидчика разными предметами. Тогда начиналась возня. Иногда швырялись и юрины предметы — стакан с зубной щеткой, мыло, подушку. Иногда на его подушку эти арабы садились. Последнее представлялось особенно невыносимым, потому что Юра стал вдруг чистоплотен. Но в израильской тюрьме чистоплотность не ценилась.
В тюрьме Юра понял, что он — никто, что он гной на бумажке, что он перхоть на снеге, а снег в Израиле бывает раз в десять лет. Израиль вообще считается государством с низким процентом уголовных преступлений (палестинский террор — не в счет), однако в тюрьме у Юры чувство личной безопасности абсолютно редуцировалось. Охранниками здесь служили друзы — люди суровые, молчаливые и довольно безучастные как к еврейским, так и к арабским страданиям, а иногда и сами готовые на затрещину или подзашейный втык. Им не нравилась вечно кислая, опустошенная жалостью к себе юрина физиономия, а его нытье они и вовсе не переносили. Однажды он попросил у них таблетку от мигрени, но вместо таблетки друз вставил ему тяжкий палец в рот, что вызвало немедленный припадок рвоты. Бе-е-е-е…
 — За что? — не понял обомлевший Юра.
 — Чтобы никогда не болело, — пояснил спокойно друз.
Особое отвращение доставляла работа и грязь. Работа была только до обеда и отнюдь не тяжелая, но после работы продолжалась невыносимая жара и грязь, то есть никакого облегчения. И Юра жестоко мучился, потому что имел нечистую, легко воспаляющуюся и потливую кожу, распускающуюся то тут, то там розовыми кровоточащими фурункулами. Бр-р-р-р-р!
Но через пять месяцев его отпустили. И он за это преждевременное и никак им не предусмотренное освобождение был чрезвычайно признателен хозяину Дову. Дорогому боссу. Он испытывал к нему такую благодарность, что просто говно. Говнище. Он. Готов. Был. Жопу. Ему. Волосатую. Лизать. Ну и все такое прочее тоже. Мудак.
Это, собственно, и было ренегатством Юры. Ведь что такое предательство? Предательство — это не вынужденное согласие с вражескими или любыми другими чуждыми нормами, а их слепое приятие одряхлевшим сердцем. Так с Юрой, собственно, и случилось. Его сердце сдало. Раскисло, хлопнуло и закрылось. Сникло. Ибо его неоформленное желание быть благодарным, равное, в сущности, несознательному порыву к жополизанию, было совершенно искренним, развратным, усталым и пришедшим откуда-то из самого вонючего угла его нутра. Так что с Юрой все было кончено.
Первой это, кстати, заметила Зоя. Когда Юра вернулся, он ее принял уже не как раньше — не со стыдом, не с натугой. Он ее принял, что называется, на ура. Пятидесятилетнюю, абсолютно деморализованную, мертвую в своих чувствах женщину он принял, как Зою Космодемьянскую, как Лу Саломе, как Суламифь. И Зое самой стало от этого стыдно и пакостно.
Юра и сейчас работает у Дова и живет с Зоей. Дов, добрый босс, так никогда и не сказал ему, за какую цену выкупил он Юру из тюрьмы. И Зоя так никогда и не сказала ему о своем стыде за Юру. А сам Юра вырезал из «Эдиот Ахронот» заметку о суде над ним и при случае показывает ее приятелям. Он любит вспоминать свое экстремистское прошлое да и сейчас нет-нет да назовет себя сатанистом — по старой домашней привычке. Дурак!

Автор Комментарий
Аноним (не проверено)
Аватар пользователя Аноним.

ф дисятке