Сумасшедший дом в Лумумбаши

Мы прилетели в Конго в ночь с воскресенья на понедельник. Кто мы? Ничего в нас, в сущности, не было, кроме непристойного ожидания и страха неудачи. С трапа спускались в некотором остолбенении. Духота и влажность (несмотря на конец января) были такие, словно мы в бане очутились. Подоспевший гид тут же объяснил, что в конце недели здесь всегда так: население страны пляшет на открытых площадках в городах и деревнях и отдает свой телесный жар атмосфере… А потом очередная беспросветная рабочая неделя…
Мы приехали в составе австрийской культурной делегации: четыре куратора, три художника, два кинематографиста и один этнолог. На самом деле нас (как подающих надежду авторов) взяли в последний момент вместо одного куратора, который передумал и улетел в Даллас. Мы никого из делегатов не знали и чувствовали себя отщепенцами. Однако гид почему-то обращался исключительно к нам. Это усугубляло неудобство. (Позднее выяснилось, что он принял нас за главных — из-за отсутствия ручной клади).
В здании аэропорта было безлюдно, всюду валялись окровавленные бинты. Это наводило на печальные и темные мысли. В центре зала, где мы получали багаж, стояло пыльное чучело леопарда. Гид сказал, что это дар бывшего диктатора Мобуту. И президент Кабила не хотел это чучело убрать.
Мы знали, что многие конголезцы представляли Мобуту Сесе Секо леопардом, захватившим страну и не выпускавшим ее из своих когтей тридцать лет. Он грел на этой земле свой живот, набивая его кровью и мякотью населения. Гид подтвердил это. Он сказал еще, что леопард в конце концов умер от рака простаты. Проговорив это, он злорадно захохотал.
На специальном микроавтобусе мы поехали в Киншасу. По радио передавали напряженный барабанный ритм. Все это было незадолго до убийства Кабилы.
Ночью столица Конго выглядела неприветливо. Какие-то люди и собаки сидели у догорающих костров на обочине дороги. Слабые уличные фонари заливали желтоватым светом земляные пустыри, на которых стояли особняки вперемешку с халупами. Их окна были зарешечены. Иногда попадались длинные административные здания казарменного типа с французскими вывесками. Попетляв среди кирпичных развалин и недостроенных глиняных вертепов, автобус остановился перед отелем «Шарль Азнавур».
Наш номер был с тусклой пластмассовой люстрой и большим умирающим зеркалом на стене. В зеркале отражались мы и цветная репродукция: два слона, обхватившие друг друга хоботами. Под картиной находилась огромная кровать без покрывала. Окно было задернуто шторой. Мы с опаской (из-за всегдашней брезгливости и трусости заразиться) осмотрели туалет, потом постель. Нам показалось, что она довольно сырая. И пахнет мышами.
Потом мы легли и до того, как нас не стало, в уме пронеслось воспоминание о Лоренсе Аравийском.
Наутро мы позавтракали розовым йогуртом и серым хлебом с маслом. Гид появился и сказал, что это немецкий хлеб и бельгийский йогурт. «Мы едим на завтрак оладьи из кукурузы и пьем воду с анисовым сиропом», — сказал он. Потом мы поехали в музей.
Это был музей современного искусства: инсталляции, объекты, картины… Все выглядело как на Западе, только беднее в сто раз. Картины были очень хороши: социальные сценки из жизни Конго, политические мотивы, много сюжетов с Лумумбой и Кабилой. Нам запомнилась картина «Лумумба на радио»: огромный силуэт замученного премьер-министра, произносящего радио-речь и крошечные фигурки белых колонизаторов, в ужасе разбегающиеся в разные стороны — подальше от грозно жестикулирующего оратора. Гид сказал: «Они убили его, потому что он хотел независимости для своего черного народа. Никто не знает, что они с ним сделали, но это было страшно». Он посмотрел на нас. В его выпуклых глазах стояли слезы. Он промокнул их носовым платком. Чуть позже мы вспомнили, что давно уже не видели носового платка — все сейчас пользуются салфетками.
Вечером мы пошли в ресторан. Там — в длинном сумеречном зале — тоже висела огромная люстра, под которой танцевало несколько пар. Мы сели за большой круглый стол и стали наблюдать танцующих. Женщины были в основном толстые, но здоровые и аппетитные, а мужчины заставляли задуматься об их больших и, безусловно, могущественных членах. Но все это могло оказаться и фикцией.
Вдруг к нам подошел конопатый полный господин и заговорил по-английски с явственным русским акцентом. Выяснилось, что он многопрофильный бизнесмен из Санкт-Петербурга, здесь занимается драгоценными камнями и уже год живет в Киншасе. Вскоре он пересел за наш стол.
У него на безымянном пальце сверкал здоровенный бриллиант и он первым делом признался, что это ценный конголезский камень. Мы уже знали, что здесь добывают алмазы.
 — Эти алмазы прозрачны и велики, как пот конголезских старателей. Но они приносят только несчастье, — сказал гид, усмехаясь. Он избегал смотреть бизнесмену в глаза.
Петербуржец посоветовал заказать форель. Однако нормально поесть мы не смогли, потому что он беспрестанно болтал и заставлял нас поддакивать. Он перешел на русский язык, и австрийцы вскоре демонстративно отвернулись от него.
 — Знаете, — сказал он, — это заведение напоминает мне московский «Будапешт»… Славный был ресторан, еще в советское время… Там, кстати, тоже висела потрясающая старинная люстра… И знаете, что с этой люстрой стряслось?..
Он был прирожденной Шехерезадой, даже жестикулировал так. И этот анекдот был наверняка одной из его любимейших сказок.
 — Эта история случилась году в восьмидесятом, если мне не изменяет память, — начал он, прихлебывая сальными губами «Heineken». — Прямо над «Будапештом» в том же здании находилось некое учреждение, типа страховой кассы. И там, знаете, затеяли настоящий капитальный ремонт… Можете себе представить этакое столпотворение… А когда ремонт был уже в полном разгаре, начали перестилать паркет и обнаружили в полу металлический блок на шурупах… Сами рабочие в счастливый час и обнаружили… Небольшая, намертво привинченная ржавая пластина с навсегда приросшей к ней волосней… Ну и само собой, когда они эту вещь увидели, то решили, что в полу зарыт клад. Представляете себе? Пролетарии подумали, что здание старое, богатое, жили здесь до революции, конечно, буржуи, а когда пришли большевики, эти буржуи закопали свои фамильные ценности под паркет, а потом исчезли. Может, просто умерли, а может, их в тридцать седьмом году к стенке поставили. А золотишко и камешки под паркетом остались…Так, вобщем, решили пролетарии, потому что к тому времени все пионеры уже зачитали до дыр Ильфа и Петрова «Двенадцать стульев»…
Он осклабился, ожидая от нас того же. Мы позорно заулыбались в ответ.
 — Ну вот, — продолжил он. — Пролетарии посовещались и решили задержаться после смены, чтобы без всяких свидетелей вскрыть сокровище. Чтобы никаких прорабов, завхозов, начальников… Так и сделали: к ночи поддали немного белой и стали откручивать шурупы. Открутили один, второй, третий, а когда стали откручивать четвертый… Что бы вы думали?..
Он выдержал специальную акынскую паузу, торжественно уставившись на нас. Его наркотические, как чесночные головки, глаза сияли.
 — …А когда стали откручивать четвертый шуруп, в «Будапеште» рухнула люстра… Упала, как немецкий снаряд, — прямо на танцующих!.. И не буду врать и гнать, один бедолага скончался прямо на месте, — с гадкой улыбкой завершил он. — Вот такой клад…
Это было окончание. Казалось, он ждал от нас поцелуев. Или бутылку шампанского.
Мы разулыбались тоже, сами не зная чему.
Однако… В этот самый момент, как это ни поразительно… Что-то неподалеку от нас треснуло, хрястнуло, а затем послышался глухой грохот и отчаянные человеческие вопли. Мы повернули головы и остолбенели: с потолка рухнула на танцующих желтоватая гигантская люстра и буквально похоронила под собой несколько человек. Все кинулись к месту происшествия, только русский остался сидеть на месте, теребя нержавеющий перстень.
-Господи боже мой… — проворковал он, откидываясь.
Мы тоже побежали к рухнувшей люстре. Зрелище было ужасное. Под острыми металлическими крючками, стальными завитушками и осколками стекла копошились тяжело раненые. Одна женщина лежала неподвижно, с залитым кровью лицом и неприлично расхристанными ногами. Другая заунывно нудила. Монотонно, словно молясь какому-то идолу, причитал истощенный официант. Австрийцы были просто в столбняке.
Вскоре явилась вооруженная с ног до головы полиция и арестовала всех.
На следующий день мы давали свидетельские показания в местном участке. Здесь довольно кисло пахло прогорклым человеческим потом. («Это запах застарелых, унаследованных от колониальной власти и варварских пережитков, репрессий», — прокомментировал гид). Огромный человек с налитыми кровью глазами смотрел на нас, как на очевидных лжецов и укрывателей. Мы струсили. Да и сказать-то нам вобщем было нечего. Пересказывать мистическую байку о «Будапеште» почему-то не хотелось. Неожиданно у нас сняли отпечатки пальцев. Позднее выяснилось, что из всей австрийской делегации этой процедуре подверглись только мы.
Петербуржец нигде не показывался.
Тем же вечером мы были остановлены (неподалеку от нашего отеля) двумя оборванными молодыми конголезцами, попросившими немедленно вывернуть наши карманы. Мы безропотно и истерически подчинились. Они забрали все наши деньги, ключи от венской квартиры и заставили снять обувь. К счастью, наши паспорта все еще лежали в полиции.
 — Это ничего, — сказал на следующий день гид, — здесь такое бывает. Люди хотят есть.
Через день мы уехали в Лумумбаши.
С Киншасой мы так толком и не познакомились. На нас она произвела впечатление даревенского траура с оркестром.
В Лумумбаши мы должны были посетить психиатрическую клинику, в которой есть знаменитый музей искусства душевнобольных. Тот же самый гид сопровождал нас. Это был маленький жилистый человек с совершенно закостеневшими ногтями, напоминавшими морские ракушки. Он ходил всегда в одной и той же курточке и поэтому выглядел крайне экологично. Он постоянно шуршал французскими газетами, главным образом «Либерасьон». Иногда он пытался заговорить с австрийцами об актуальной политике. Он не любил европейских лидеров. Он глубоко презирал долго рвавшегося к власти президента Ширака и пренебрежительно копировал лопоухого Тони Блэра. Еще он сказал, что президент Кабила никогда не поддерживал капитализм и не желает, чтобы Конго захватили западные банки и инвесторы, поэтому он постоянно стравливает их между собой. Гид заметил, что эти мелкие политические интриги, конечно, не могут удовлетворить президента Кабилу, но что он связан по рукам и ногам соседними коррумпированными режимами, западными бизнесменами и конголезской верхушкой.
Нас он спросил, как мы относимся к маоизму.
Мы объяснили, что нам нравится понятие культурной революции.
-Да, — сказал он, — культурная революция — это очень сложная категория… Она находится в некотором противоречии с конфуцианством, с одной стороны, и с западным либерализмом, с другой… Однако я думаю, что культурная революция не просто узаконивает инцест, полигамию или социальный разбой… Я думаю, что скорее культурная революция пересматривает идею эмоций…
Больше мы ничего от него добиться не смогли.
Об инциденте в ресторане он отозвался так: «Эта люстра была сделана в Нидерландах, в Амстердаме. Вы, конечно, знаете, чем там занимаются талмудисты…».
После этого австрийцы сторонились его, как антисемита.
Итак, нас повели осматривать коллекцию сумасшедшего дома. Но прежде директор — сладковатый седоватый пигмей в белом халате и с золотым перстнем на мизинце — предложил нам пройтись по больничным палатам. Он был черен, как сажа, но глаза блестели и бегали, как белки.
В первой палате лежали только шизофреники, числом пять. Каждая койка деликатно скрывалась за ширмой, а возле окна за столом дежурили два санитара. Люди на койках — только мужчины — лежали, закрыв глаза, вытянувшись. Все дышало каким-то марсианским безвоздушным покоем.
Во второй палате помещались, если верить директору, исключительно лица, страдающие различными маниями. В этот полуденный час все они почивали, как младенцы, в своих постельках.
Наш гид неожиданно подал голос. Он задал вопрос, который, должно быть, у всех вертелся на языке.
-А почему они спят в такое-то время?
-Потому, — пояснил директор, улыбаясь, — что у нас новый распорядок. Вот уже несколько лет мы экспериментируем со сном. Сон является одним из самых важных регуляторов и показателей жизненной активности человека, его работоспособности и психического здоровья. Это хорошо знали еще зулусские шаманы и европейские ведьмы. Работаем с этим и мы. Последние два месяца наши больные спят три раза в сутки по три с четвертью часа. Мы работаем с теорией сна, которая восходит еще к исследованиям Леонардо да Винчи. Вы, вероятно, знаете, что он практиковал весьма своеобразный режим сна — каждые три часа по пятнадцать минут.
Мы двинулись дальше. Посетили палату смешанных невротиков, которые тоже спали, как зачарованные проститутки.
Поднялись на второй этаж. Здесь была обширная столовая, зал для игры в мяч, комната с телевизором, душевые. Тут же располагалась комната для родных и близких пациентов.
В эту минуту в комнате находились двое. Как мы поняли — мать и сын, причем больным был, безусловно, сын. Они сидели за одним из столиков, предназначенных для встреч. На столе торчала какая-то грязная миска, вероятно, только что опустошенная сыном. Наверное, мать принесла ему поесть. Сын был очень высоким и нескладным, о чем свидетельствовало его гигантское ссутулившееся за столом туловище, а также непомерно длинные ноги, неловко подвернутые сбоку. Он был обут в мягкие домашние тапочки, на плечах болталась безразмерная серая пижама. Его лицо представляло из себя застывшую маску безобразия — абсолютно непереносимая личина отвратительного и несчастного зомби. Волосы на голове были коротко острижены и оставляли открытой глубокую лиловую вмятину на темени. Это был не шрам, а большая рваная дыра, обтянутая кожей, которая то напрягалась, то опадала, вероятно, в зависимости от дыхания. Смотреть на это было тяжело.
Еще труднее (непереносимее) было глядеть на мать. Но уже не по причине ее безобразия. Пожалуй, мы никогда не сталкивались с такой мучительной нежностью, таким напряженным и томительным душевным свечением, направленным исключительно на один объект — на этого убогого идиота. Хотя ничто не свидетельствовало о том, что он хоть как-то это оценивает. Или вообще замечает.
Глубокая депрессия овладела нами. Или это была просто нелепая человеческая тоска?
Мы давно поймали себя на том, что любим задавать дурацкие риторические вопросы, но все-таки не удержались и на этот раз: за что? За что должна была так страдать эта старая женщина?
Сценка, от которой наша делегация слегка ошалела и опешила, судя по ее лицам, была в конце концов исчерпана. Люди быстро отходят от своих впечатлений. Некоторым индивидам наверняка захотелось наружу, на воздух. Но время было идти в музей.
Коллекция оказалась действительно замечательной. И что интересно, это не было «искусство душевнобольных». Скорее уж, как заметил наш гид, это было искусство крестьян и рудокопов, которым дали в руки карандаши и бумагу. И заперли в желтом ужасающем доме.
Вечером, когда все кончилось, в душном кафетерии гид вплотную придвинулся к нам и прошептал:
-Читали знаменитый роман Кена Кизи «И кто-то пролетел над гнездом кукушки»? Смотрели фильм по этой книге с Джеком Николсоном?
Мы утвердительно кивнули в ответ.
-Ну так вот. Необходим освобождающий жест. Как всегда. Поэтому я тоже предлагаю освободить этих мнимых сумасшедших, — сказал гид. — Прямо сегодня ночью. Иначе они проспят на этих койках всю свою животную жизнь.
Эта мысль, которая нам самим не давала покоя весь день, наконец была выставлена напоказ. Наш гид, кажется, имел смелость выставлять все свои мысли. А мы — нет.
-А как мы их освободим? — прошептали мы, замирая и наслаждаясь своим собачьим трепетом.
-Я уже украл ключи от этой скорбной обители, — ухмыльнулся гид, позвенев чем-то в кармане. — Так что мы просто нагрянем туда и всех их выведем в сад. Вы мне нужны, чтобы разбудить этих подопытных кроликов, а то я один не справлюсь.
Это была, безусловно, безумная идея.
Около двух часов ночи мы перелезли через ограду и очутились в больничном саду. Какие-то острые травы полоснули нас по рукам, оставляя кровавые порезы. Сверчки трещали так, словно хотели выдать нас полиции. Мы двигались в какой-то затяжной панике. Повозившись немного, гид с тихим щелчком отворил дверь клиники.
Странно, но снаружи не было видно никакого света в больнице. А стоило нам протиснуться внутрь, как в глаза ударило яркое электричество. Это было так неожиданно, что минуту мы приходили в себя, а затем нашим взорам предстало невероятное зрелище.
Действо происходило прямо в вестибюле — вероятно, самом большом помещении в здании. Человек тридцать больных (все мужчины) находились в креслах, стоявших полукругом перед большим цинковым столом, похожим на операционный (или, может быть, на анатомический). Однако пациенты не сидели, как обычно это делают люди в креслах, а стояли в них на головах. Да, все в одинаковой позе — головы на сиденьях, спинами к спинкам, а поджатыми ногами — к столу. Все — совершенно голые, с отчетливо различимыми черными гениталиями, выделяющимися на фоне коричнево-лоснящихся тел, и бледно-лиловыми ступнями. На столе же во весь свой немалый рост подергивалась и извивалась курчавая африканская красавица с напружиненным задом, тяжкими отвислыми грудями и исключительно тонкой талией. ее бедра ходили ходуном. Бока, ягодицы и икры, а также спинные мышцы, плечи и груди мелко подрагивали и вспучивались, будто кто-то ввел ей под кожу множество мелких зверьков, которые стремились теперь вырваться наружу. (Или словно кто-то сидел в ее теле и тыкал всеми своими бесчисленными пальцами в самые разные места). Это было просто сногсшибательно.
В следующий момент мы поняли, что душевнобольные замерли в своих креслах не просто так. При ближайшем рассмотрении (мы действительно подвинулись чуть ближе) стало заметно, что в щелях их вздыбленных к электрическим лампам задниц зажаты крупные куриные яйца. Ослепительно белые предметики, подобные драгоценным кристаллам или бутонам цветов, тихо шевелились, приводимые в движение, по всей вероятности, анусами участников ритуала. Этим последним руководила, несомненна, танцующая на столе кудесница. Мы услышали вдруг как она прищелкивает своим языком — сначала совсем тихо, потом все громче и громче, настойчивее и настойчивее, пока прищелкивание не перешло в интенсивнейшую, словно лопающуюся под самым ухом, птичью или легушачью трель. И в такт этому изумительному звучанию задвигались, запрыгали в жопах яйца. Необыкновенное волнение овладело нами — как будто кто-то начал вливать нам в горло густую и пахучую розовую воду. Бальзамический мед одновременно втекал в нас через глазницы и ноздри. Мы задыхались, и что-то тоже начало сокращаться в прямой кишке. Это приносило наслаждение и страдание одновременно, как и полагается всему возвышенному. В какой-то момент до нас дошло, что мы присутствуем на непредставимом, что мы, ничтожные, неизвестно за что удостоены высочайшей чести — быть при сотворении несотворимого. Но мы были чужие… И тут клекот красавицы взорвался каким-то диким кудахтаньем, и в эту же секунду яйца в срамных щелях душевнобольных лопнули и потекли.
Мы никогда не присутствовали при настоящем извержении вулкана. По телевизору, конечно, не считается. Поэтому у нас нет права сравнить это с природным катаклизмом.
Задыхаясь, гид проскрежетал рядом:
 — Я думал, это будет «Гнездо кукушки», а это оказалась «История глаза»!
Как всегда, он был прав.
В тот же самый момент один из «пациентов» перекувыркнулся, так что яичные нити оплели его, как слюни дьявола, и вскочил. Мы узнали директора клиники. Он кинулся к нам в каком-то экстазе.
 — Welcome! Dear friends! Welcome! — проворковал он в чаду.
Но все уже кончилось. Красавица с подавленным вздохом (и в глубоком изнеможении) присела на корточки. В ужасе мы увидели, что она писает, заливая дымящийся цинк стола.
Наш гид что-то залепетал в ответ на повторяющиеся приглашения директора. Как мы догадались, это были вежливые околичности. Почему же он решил ретироваться? Из вежливости? Через минуту мы находились уже вне безумствующей клиники. Мы были страшно возбуждены и одновременно разочарованы отступлением.
 — Так надо было поступить, — отказался комментировать свое решение гид.
К сожалению, времени на дружбу с гидом — его звали Савимба — почти не оставалось. Туризм — это скорость и подлость, ноблесс оближ… Через два дня мы должны были спешно возвращаться в Австрию.
Последним сюрпризом в Конго стало исчезновение этнолога (члена нашей делегации) накануне отлета. Как говорил Чехов: «Если есть на стене ружье, оно должно выстрелить». Мы уже предъявляли билеты, когда один из кураторов всполошился и заявил, что этнолог не вернулся из туалета, куда он отлучился полчаса назад. Пришлось всем сообща обыскивать уборную и смежные помещения. Но ничего, кроме окровавленных бинтов, мы не нашли.
Президент Конго Лорент Кабила при непроясненных обстоятельствах был застрелен одним из своих телохранителей (или министров) в Киншасе примерно через полторы недели после нашего возвращения в Вену. Это был, вероятно, последний из африканских левых лидеров, чья деятельность началась еще в шестидесятые годы — в духе народно-освободительной герильи. В частности, Че Гевара рассказывает в своих дневниках о встречах с Кабилой. По словам аргентинца, в то далекое время Кабила чересчур увлекался коньяком и девушками.
Кабила пришел к власти в 1997 году. Он и его повстанческая армия с триумфом вступили в Киншасу после многолетней борьбы с режимом Мобуту, который разорил конголезцев дотла. В этой войне Кабилу поддерживали Руанда и Уганда. После свержения похотливого леопарда улыбающийся Кабила начал новую политику. Он считал, что Запад мечтает установить эксплуататорский экономический контроль над природными ресурсами Конго, реколонизировать страну. Поэтому он оттолкнул World Bank и другие международные финансовые организации, предлагавшие ему свою «дружескую помощь». По замечаниям западной прессы, он вел себя как старый маоист. Многие, включая даже некоторых из его старых союзников, возненавидели и отошли от него. Он не умел заигрывать с массами. Вспыхивали систематические военные конфликты на границах. Ухудшалась экономическая и моральная ситуация. Тут-то Кабила и был убит.
Последний вопрос, который мы хотим задать себе и другим: прошло время политических убийств или нет?
Американские спецслужбы уже давно заявляют, что прошло. Циклическое время политических убийств будто бы втянулось в черную дыру небытия. Во всяком случае, так внушают спецслужбы… Но им верить нельзя.
Мы в это и не верим. Конечно, они больше не пытаются отравить Кастро. Им это уже и не нужно.
Все само собой переместилось на периферию.

Автор Комментарий
Влален (не проверено)
Аватар пользователя Влален.

Хорошая публицистика. Лично для меня привлекателен прием, когда документальное (или псевдодокументальное) изложение незаметно переходит в фантасмагорическую область - такой себе Кафка, Набоков, Пелевин. Когда же в подобной ситуации окзываюсь я, мне кажется, что я схожу с ума. Как например в истории с четвёртым зубом, или судебным заседанием, на котором водитель большого черного джипа, искалечивший на ступеньках метро троих человек, объявляется невиновным. К моему ужасу - ибо я не уверен в прочности моего эмоционального панциря - подобные транформации реальности встречаются всё чаще, всё чаще нам дают понаблюдать онлайн, как насилуется правосудие, закон справедливости, здравый смысл.