Свидание в Сьерра-Леоне

1. Умер Пьер Бурдье

С конца девятнадцатого века и по сегодняшний день существует во Франции небольшая группа интеллектуалов, обязанных своей карьерой системе «народного образования». Путь этих людей — из провинциального лицея в столичную высшую школу и затем в академию — оказался возможен только благодаря поддержке институций, поощряющих образование выходцев из бедных семейств. Пьер Бурдье, сын почтальона, принадлежал к этой вымирающей группе. Более того, как подлинный и последовательный социалист, он всю свою жизнь пропагандировал идею свободного образования для всех. Вместе с тем, во многих своих работах Бурдье подверг жесткой критике те формы накопления и передачи знания, которые обеспечивают функционирование современного западного общества. Именно он ввел в интеллектуальный оборот знаменитое понятие «символический капитал», обнажающее хищнический и дискриминационный характер культурного бизнеса в мире, где правят банки, корпорации и коррумпированные элиты.
Деятельность Бурдье — философа, социолога, историка культуры, преподавателя и политического активиста — была чрезвычайно многообразна. Первой его работой, привлекшей широкий общественный интерес, стала книга «Социология Алжира» (1958), посвященная патриархальному «искусству жизни» в тогдашней французской колонии. Позднее Бурдье говорил, что воспоминания о собственном детстве, прошедшем в пиренейском захолустье, обогатили предпринятый им анализ докапиталистических форм хозяйствования в Южном Алжире. Это академическое исследование было воспринято многими как политический манифест, направленный против европейского колониализма и расизма. С тех пор открытая политическая ангажированность стала отличительным знаком Бурдье, как и целой плеяды французских интеллектуалов, в разное время близких к нему — Альтюссера, Лефевра, Фуко, Лиотара, Балибара, Рансье. В отличии от их старшего коллеги и оппонента Сартра, защищавшего концепцию «тотального» или «универсального» интеллектуала, включенного во все перипетии политической борьбы, Бурдье и его единомышленники отстаивали позицию «воинствующей рациональности» и «специфического интеллектуала», отдающего себе отчет в ограниченности роли интеллигента в современном обществе.
Собственно говоря, критика социальных механизмов интеллигентской активности сделалась одним из фокусов теоретической работы Бурдье, начиная с 1960-х годов. Бурдье глубоко сомневался в популярном мнении, согласно которому культура в нынешних либеральных демократиях производится и потребляется всеми, независимо от класса, расы и пола. В своих исследованиях Бурдье постулировал, что навязываемые обществу культурные приоритеты — это всегда политическая и экономическая конъюнктура, утверждаемая правящими классами. «Вкус», согласно французскому социологу, это не общечеловеческая категория, а продиктованный образованием и политическими интересами идеологический выбор. Точно так же и способность к творчеству, по Бурдье, это не божий дар или природный талант, а воспитанное знание, невозможное без экономической поддержки и благоприятной социальной среды. Так, на примере Бодлера, Моне и других модернистов Бурдье показал, что богемный тип художника оказывается возможным лишь тогда, когда родители юного дарования поощряют его тягу к художественному образованию, предоставляют ему время и место для художественных экспериментов, и когда в больших городах возникают институции, заинтересованные в авангардистской продукции. Позднее, рассматривая становление музыки Стравинского и живописи Мондриана, Бурдье продемонстрировал включенность элитарного художника в сложные игры власти — в конкурентную борьбу, в схватку за признание, статус, деньги, успех…
Одним словом, комплексная демифологизация культурных стереотипов нашего времени определила работу Бурдье на много лет. В таких книгах, как «Различие» (1979), «Логика праксиса» (1980), «Правила искусства» (1992) Бурдье анализировал самые разные аспекты социальной структуры — от модернистской литературы до одноразовых приборов в дешевых закусочных, от американского джаза до стандартных обоев в гостиницах, — стремясь показать, как воспроизводит себя культура в условиях развитого капитализма. Как, согласно старой фламандской поговорке, которую любил повторять Бурдье, «большие рыбы поедают маленьких».
В методологическом отношении Бурдье, испытавший множество философских влияний — от Паскаля до Левинаса — был более всего обязан Марксу, и никогда не скрывал этого. Марксово недоверие к «чистой» философии было в высшей степени присуще французскому социологу, поставившему во главу угла «теорию праксиса» и всегда предпочитавшему конкретное знание абстрактным конструкциям. Марксово желание не только объяснить, но и изменить мир, одушевлялоБурдье. Он был философом-активистом, постоянно покидавшим университетские стены, чтобы принять участие то в забастовке транспортных рабочих, то в студенческой демонстрации, то в митинге «нелегальных» иммигрантов, отстаивающих свои права. В последние годы он много занимался популяризацией своих взглядов, выступая с публичными лекциями, работая над документальным фильмом о неолиберализме, занимаясь театром. Одной из последних его фундаментальных работ стала книга «Нищета мира» (1993) — грандиозная коллекция основанных на интервью рассказов о бедственном положении неимущих в разных уголках планеты.
Пьер Бурдье ненавидел нынешнюю глобализацию капитализма. Он ненавидел и сопутствующий этой глобализации неолиберализм. Бурдье видел в нем реакционную «идеологию экономистов», отступление от социалистических завоеваний 1960-70-х годов. Он усматривал в неолиберализме «консервативную революцию», сравнимую с той, которую проповедовали Эрнст Юнгер и Мартин Хайдеггер в Германии на рубеже 1920-30-х годов. В последние месяцы своей жизни Бурдье высмеивал «неолиберальную псевдосоциалистическую тройку» Шредера-Блэра-Жоспена. Он воспринимал новый порядок в мире как отступление от принципов просвещенного и критического разума. Старые и совсем не простые кантовские понятия — Критика и Просвещение — никогда не теряли для Бурдье своей актуальности.
Пьер Бурдье умер в Париже 23 января 2002 года.

2.Страдания Уники Цюрн

В 1930-е годы порнографический сюрреалист Ханс Беллмер сконструировал серию женских манекенов с остро обозначенными сосками, губами и вагинами. Он фотографировал эти манекены в непристойных позах в разных публичных местах и частных интерьерах. Манекены складывались и раскладывались, принимали причудливые положения, их головы прорастали из ягодиц, плечи совпадали с коленями, руки занимали место ног. Каждая отдельная метаморфоза, по словам Беллмера, создавала из женской куклы «артикулированный объект», имеющий скрытое символическое значение. Беллмер утверждал, что в играх с манекенами его интересует «механическое движение, приводящее к неожиданным смыслообразующим стыкам». Он обнаружил, что части тела подобны лингвистическим знакам и что каждая поза равна некой сентенции. Фотографируя манекены, он выстраивал высказывания, значение которых было известно немногим.
Уника Цюрн была подругой сюрреалиста. Они повстречались на выставке Беллмера в 1953 году в Берлине. Вместе они прожили 17 лет до того дня в 1970 году, когда Цюрн выбросилась из окна их парижской квартиры, расположенной на шестом этаже в доме на площади Репюблик. Она разбилась насмерть.
Уника Цюрн тоже занималась искусством, хотя и не была столь известна, как Беллмер. Ее автоматические рисунки, анаграммы и поэмы были своего рода автотерапевтическим средством. В 1958 году Цюрн опубликовала манускрипт под названием «Дом болезни» — живое свидетельство о битве духа с одолевающим его недугом. Дом болезни, согласно Цюрн, включает в себя:
Зал живота,
Ротонду груди,
Анфиладу сердца,
Чердак глаз,
Подвал головы,
Палату рук,
Кабинет бедер.


Уника Цюрн писала: «Дом болезни — это дом, не имеющий выхода! Можешь ли ты, побывав в этом доме, вернуться к жизни, если сны беспрестанно увлекают тебя в свой чарующий танец — то в Анфиладу сердца, то на Чердак глаз, то в Кабинет бедер?!»
Цюрн страдала тяжелым душевным расстройством, от которого пыталась избавиться с помощью искусства. В то же время, согласно ее собственным признаниям в «Доме болезни», искусство разжигало и поддерживало ее болезнь.
Цюрн боялась и ненавидела манекены Беллмера. Ей казалось, что эти манекены высасывают ее жизненные силы. Она писала: «Куклы очаровательны, но их обаяние инфернально, оно похищено у людей, которые мучаются из-за этого всю жизнь.»
Запретный чулан — последняя комната в Доме болезни Цюрн. Чтобы найти этот чулан, нужно обыскать весь дом. Но призрачные танцы отвлекают от сосредоточенного поиска, увлекают в бесконечные блуждания, намекая на то, что этот дом — не священный лабиринт с запрятанным в нем талисманом — обещанием освобождения, но навсегда захлопнувшаяся ловушка. В Запретном чулане, по словам Цюрн, «пылится голый манекен с таким же улыбающимся лицом и выпуклым животом, как у меня».
В 1957 году в номере маленького парижского отеля Цюрн встретилась с Анри Мишо — бельгийским поэтом и художником, прославившимся своими стихотворными проклятиями. Встреча произошла благодаря настойчивости Беллмера и одного общего друга — Мориса Зервоса, антиквара. Дело в том, что в узких кругах Мишо был известен еще и как практикующий маг. Он вызвался помочь Унике Цюрн.В это время ему было 58 лет, а ей — 41.
Когда она вошла в номер, Мишо сидел в ногах измятой постели. Он сказал:
— Разбей окно и прыгай. Это четвертый этаж, внизу мостовая, наверху облака. Посмотрим, куда ты упадешь.
— Не могу, — ответила Цюрн, — меня за ногу держит Ханс.
Мишо подскочил к ней и в мгновение ока содрал чулок и тюфлю с ее левой ноги.
— Ты свободна! — закричал он. — А ну-ка прыгай!
Уника Цюрн помедлила и возразила:
— Я знаю, куда я упаду: бегемоту в пасть.
— Чушь! — возмутился Мишо. — Ты просто обменяла свой пуп на склянку с нашатырным спиртом. Дура!
— Неправда! — взмолилась Цюрн. — Это вы меня затащили в катафалк, чтобы надругаться!
Этот диалог сохранился в дневниковой записи Беллмера, якобы со слов Цюрн. Дальше в дневнике следует: «Она отказалась рассказать, что за этим последовало. Она вообще не могла говорить: ее язык распух, посинел и покрылся глубокими трещинами. Чуть позже я обнаружил, что то же самое случилось с ее вагиной».
Следует заметить, что весь дневник Беллмера представляет собой искусный сюрреалистический коллаж, изобилующий шокирующими псевдо-натуралистическими деталями. Дневник называется «Этот волнующий край раны». Он явно предназначен для читателей и включает в себя множество рисунков и фотографий. Центральным фотографическим образом выступает здесь образ обнаженной атлетки, испускающей мочу в неглубокую посуду. Моча на фотографиях выглядит как молоко. Сцена мочеиспускания бесконечно варьируется, позы модели меняются, посуда, в которую она писает — тоже. Назойливо повторяется многозначительная деталь: из этой изящной посуды молоко-мочу лакают звери — кошки, собаки, овцы, козы…

3. Полковник Као

Скончавшийся в Дели 20 января 2002 года в возрасте восьмидесяти восьми лет полковник Рамешвар Нас Као принадлежал к редкой ныне породе философов-шпионов. В 1968 году он основал и возглавил Исследовательский Аналитический Отдел (ИАО) индийской государственной разведки. Успех сопутствовал этому начинанию.
Острый и кривой, как опасная бритва, стремительный и непроницаемый, как игуана, Као был одним из главных инициаторов раздела Пакистана, восточная часть которого в 1971 году превратилась в Бангладеш. Под руководством Као индийские спецслужбы вооружали и тренировали бенгальских повстанцев, доставлявших множество неприятностей пакистанским властям в западных провинциях страны. Одним словом, Пакистан имел в лице Као неутомимого и находчивого врага.
Можно смело утверждать, что третья индо-пакистанская война, продлившаяся всего 17 дней и закончившаяся головокружительной победой Индии и рождением Бангладеш, стала главным профессиональным триумфом Као — триумфом, за которым последовали годы опасной и уже не такой успешной игры. Пакистан никогда не простил Индии исчезновения своей восточной половины и, не без иронии, удачно применил позднее формулу Као в северо-индийском штате Кашмире, организовав здесь мусульманское вооруженное сопротивление, унесшее за последние десять лет более 35 000 человеческих жизней.
В начале 1980-х годов ИАО под руководством Као попытался повторить свой бангладешский успех, обучая и вооружая «тамильских тигров» — партизан-сепаратистов, сражавшихся за национальную независимость на севере и востоке Шри Ланки. Эта инициатива привела к острым разногласиям между тамильскими националистами и индийскими властями, так что Као пришлось даже организовать военную экспедицию с целью разоружить «тигров», вооруженных им же самим. Экспедиция закончилась провалом и насмешками в прессе. «Тамильские тигры» превратились в заклятых врагов Индии и в 1991 году совершили удачное покушение на бывшего премьер-министра Раджива Ганди. Это убийство стало одним из самых мрачных моментов в долгой карьере шефа ИАО.
Родившийся в благополучной и образованной индусской семье в Бенаресе в 1918 году, Као изучал английскую литературу и историю в Аллахабадском университете, однако после окончания учебы выбрал службу в полиции (1939). Незадолго до провозглашения независимости Индии в 1947 году Као перешел на работу в Индийское Бюро Разведки (ИБР), основанное в конце девятнадцатого века британским полковником Джеймсом Слиманом. Здесь он впервые узнал, как готовится большая политика и почувствовал к этой кухне изрядный вкус.
Известно, что ИБР приобрело особую важность в годы Второй Мировой войны. В этом учреждении обрабатывалась информация со всего индийского субконтинента, полезная воюющей Великобритании. Однако и после ухода английских властей индийское шпионское ведомство сохранило тесные связи с британской секретной службой М15. Као был одним из первых индусов, снискавших полное доверие британских мастеров шпионажа.
Во время визита английской королевы в Индию в 1954 году, Као был назначен главой специального конвоя, оберегавшего безопасность гостьи. В Бомбее кто-то неожиданно бросил Ее величеству букет из толпы, и Као собственноручно перехватил его на лету: в цветах могла находиться бомба! Будучи в хорошем настроении, королева поощрительно улыбнулась: «Неплохой крикет…»
В 1960 году Као по поручению премьер-министра Джавахарлала Неру отправился в только что получившую независимость Гану, чтобы основать здесь одну из первых в Африке развед-служб и, несмотря на недостаток ресурсов и кадров, добился полного успеха. Впрочем, вскоре этот успех был омрачен опасным пограничным конфликтом с Китаем (1962), в котором Индия понесла значительные потери из-за недостатка разведданных.
В 1965 году, после войны с Пакистаном, встал вопрос о создании нового разведывательного центра, специализирующегося на ближнем зарубежье. Индира Ганди, тогдашний премьер-министр, предоставила Као полную свободу маневра в выборе сотрудников и методов работы. Так родился ИАО, насчитывавший 250 специалистов, прошедших выучку как в Индии, так и заграницей. Агенты нового учреждения стали в шутку именоваться «каобоями».
Отпраздновав рождение Бангладеш в 1971 году, Као недолго почивал на лаврах. Три года спустя он информировал Индиру Ганди о подготовленном ИАО перевороте в крошечном гималайском королевстве Сикким, зажатом, как ломтик ветчины в сэндвиче, между Тибетом и Непалом. Худосочная династия Чогал, по мнению Као, превратила Сикким в горный вертеп, где уютно чувствовали себя только воры и швейцарские туристы. Премьер-министр одобрила план ИАО, и вскоре Индия аннексировала Сикким и сделала его своим 22-м штатом, вызвав крупный международный скандал.
Это было время холодной войны с ее борьбой за сферы влияния и сложными политическими интригами. Индия — твердый, хотя и осторожный союзник Москвы — выступала против американского вторжения во Вьетнам и новоявленного китайского экспансионизма. Администрация Никсона в ответ вооружала пакистанский режим, враждебный Индии. Китай распространял свою идеологическую власть на гималайские княжества. Као опасался, что в конце концов Сикким попадет в руки китайцев или, еще хуже, станет военной базей американцев. После присоединения Сиккима к Индии напряжение в регионе возросло.
Летом 1975 года, получив донесения о готовящемся военном путче в Бангладеш, Као отправился в Дакку, чтобы предупредить об опасности дружественного президента Рихмана. Однако, несмотря на предоставленный полковником список имен предполагаемых путчистов, Рихман ему не поверил. Несколько недель спустя, в августе, офицеры, фигурировавшие в списке Као, захватили власть в Бангладеш и расстреляли президента Рихмана, а также всех членов его семьи.
В ноябре контр-путч, руководимый другой группой бангладешских офицеров, привел к власти генерала Зия-ур-Рихмана, который, однако, тоже был убит в 1981 году. На встрече с индийским премьером в Дели, где присутствовал и Као, генерал Зия, ласково улыбаясь, сказал Индире: «Этот человек (Као) знает о моей стране больше, чем я».
Као ушел в отставку в 1977 году, когда новое индийское правительство неожиданно урезало бюджет ИАО и попыталось маргинализировать ведомство полковника. Но в 1980-м, после возвращения Индиры Ганди на пост премьера, Као был назначен ее советником по внутренней и внешней безопасности. Он оставался близок к Ганди до самого ее убийства в 1984 году. В следущие годы Као, не занимая официальных должностей, время от времени консультировал нового премьера Раджива Ганди.
Всегда избегающий публичности и, по мнению некоторых коллег, «стеснительный и деликатный», Као провел последние годы своей жизни в семейном кругу, занимаясь садоводством и скульптурой. Он оставил множество изящных анималистических сценок в глине и бронзе. Среди всех животных он предпочитал лошадей и собак. Говорят, в молодости он был хорошим наездником.

4. Свидание в Сьерра-Леоне

Серра-Леоне — маленькая западно-африканская страна, чье население с 1991-го по 2000-й год было втянуто в кровопролитную и изматывающую гражданскую войну. Трем правительственным режимам пришлось сражаться за свое существование со смертельным внутренним врагом — Революционным Объединенным Фронтом (РОФ). Что такое РОФ? Повстанческая армия, состоящая из люмпенизированных социальных элементов и возглавляемая капралом Фодаем Санкохом, бывшим фотографом и поклонником Боба Марли. Улюлюкающая орда, триумфально вступившая 25 мая 1997 года в столицу страны Фритаун посреди хаоса, мародерства и хрипов агонии. Не знающая удержу банда, насилующая чужих жен и дочерей и калечащая простых сельских жителей.
Корни РОФ лежали на убогих столичных окраинах ранних 1970-х. В то далекое время бедняцкая молодежь Фритауна не просто баловалась наркотиками, слушала афро-американскую музыку и презирала грязную, малооплачиваемую работу, но пестовала собственную альтернативную культуру, центральным понятием которой стало «оделайо», что значит «неповиновение». Это слово, однако, в данном случае было более связано с вызывающим анти-социальным поведением, нежели с реальным политическим протестом. В то время как в университете Фритауна студенты организовывали митинги в поддержку местных профсоюзов, юные люмпены, восторгаясь музыкой Петера Тоша и Фела Аникулапо-Кути, торговали в барах Фритауна марихуаной, промышляли воровством, а иногда и вооруженными грабежами, и организовывали локальные кланы, конкурирующие друг с другом.
Все это происходило на фоне углубляющегося обнищания страны, ни с чем не сравнимой коррупции властных структур и деградации государственных институций, связанных с образованием и трудоустройством молодежи. Маргинальная «контр-культура» Фритауна была реакцией на большой политический кризис. В люмпенской среде вращались не только бездельники и незнайки, но и университетски образованные люди, знакомые с идеями Фанона и Вальтера Родни, а также профессиональные музыканты, журналисты и художники. Здесь обсуждались акции Че Гевары и Фиделя Кастро, здесь говорили о новых африканских диктаторах типа Амина и Мобуту, здесь спорили о вьетнамской войне… Здесь, например, знали о существовании американских «черных пантер», но плохо представляли себе реальный политический и социальный контекст, в котором действовали черные активисты в США… Поэтому ружья и пистолеты, которые покупали молодые люди в притонах Фритауна, в конце концов оказались направлены против тех самых неимущих, с которыми часто идентифицировали себя восставшие.
Идеи Мао Дзе-дуна о народной партизанской войне захватили воображение многих молодых интеллектуалов и активистов в постколониальной Африке. Восстание, вспыхнувшее в Сьерра-Леоне, тоже граффитировало маоистские лозунги на стенах хибар. Но вскоре почти все ограбленные крестьяне и все изнасилованные подростки в стране знали, что дикие люмпены и страшная солдатня воюет вовсе не с постколониальными правителями Сьерра-Леоне, а с собственным разоренным населением.
Сенегальский поэт Олу Камойо писал в 1999 году:
Кто такие люди Фодая Санкоха?
Люди Фодая Санкоха — рабы,
Которые называют себя освободителями,
Забавляя заезжих журналистов.
Люди Фодая Санкоха — это зомби,
В их жилах течет отравленная мертвая кровь,
Высосанная из тел бедняков.
Люди Фодая Санкоха хуже колонизаторов,
Потому что они используют язык угнетенных,
Чтобы убивать, унижать, разорять…

14 февраля 2002 году, после двенадцати лет гражданской войны, тяжкой экономической разрухи и крушения всех надежд, Фритаун лежал в предутреннем тумане, как полуодетый разлагающийся труп. Он и смердел точно так же, и призрачное, потустороннее солнце зажглось внезапно, как ослепляющая лампа в мертвецкой. Оно осветило слепые трущобы, в которых не было ничего живописного — лишь прах, лишь затвердевший кал, лишь угрожающие осколки, поблескивающие в сухой рыжей почве.
Именно здесь, в измотанной и обескровленной африканской стране, на диком пустыре в восточной оконечности Фритауна, ранним ветренным утром столкнулись три покойника: Пьер Бурдье, Уника Цюрн и полковник Као. Как могла произойти эта необыкновенная встреча? Кто побеспокоился об этом свидании? Зачем оно понадобилось пустым зимним небесам? На эти наивные вопросы не существует ответа. Эта встреча случилась — и только. Мертвецы действуют по законам, не известным живым. Эта встреча имела место — и довольно. Ничто не умирает окончательно на Земле.
Пьер Бурдье был грязен, всклокочен и весь покрыт синими лимфатическими узлами. Его костюм представлял собой серую хламиду, совершенно изорванную и измятую. Запавшие глаза блуждали п были обведены гнойными корками.
Уника Цюрн была завернута в длинный, ниспадающий на землю махровый халат. Когда-то этот халат был, вероятно, бел, но сейчас какие-то страшные черно-желтые пятна покрывали его причудливым безумным узором. Волосы Уники превратились в войлочный свалявшийся ком, присыпанный пылью и песком. Запекшиеся губы были искривлены невыносимой страдальческой улыбкой. На босых ногах черные ногти загибались к земле.
Полковник Као стоял в одной набедренной повязке, делавшей его как две капли воды похожим на старого Махатму Ганди. Но в отличии от источающего энергию Ганди тощий сутулый старик на африканской пригородной пустоши был неимоверно изнурен, опустошен и заброшен. Страшные растрескавшиеся пятки были небрежно замазаны йодом.
Все трое выглядели так, словно они очутились здесь совершенно внезапно, как с неба свалились, и никогда прежде друг друга не видели.
Через минуту выяснилось, что все трое лишены дара речи. Бурдье первым попытался вымолвить слово, но оно не вышло, а получилось какое-то клокотание. Он сделал еще одну попытку — и безнадежно махнул рукой.
Уника Цюрн беспомощно затрясла нечистыми ладонями и ее рот превратился в черную яму, внутри которой вибрировал бледный пламень языка. Но и она не смогла извлечь из себя ни звука. Где-то вдалеке простонала дверь лачуги.
Последним предпринял попытку заговорить полковник Као. Он сподобился извлечь из себя небольшой пузырь. Пузырь повисел на подбородке и лопнул.
Тогда Бурдье вытащил из рукава своей хламиды кусок измятой бумаги и протянул Унике. Она медленно приняла обрывок, разгладила его и прочитала небольшой текст, написанный шариковой ручкой печатными буквами по-английски:
«Господи, господи, господи! Я всегда мечтал быть одновременно женщиной и мужчиной, я всегда желал воплотить в себе сильнейшие и драгоценнейшие черты моей дорогой матери и моего возлюбленного отца! Где вы, долины и взгорья моей плоти и моего духа, где вы, холмы и озера моей любви?! Где вы, унаследованные от предков, горные вершины и подземные воды моего полноценного солнечного существования?!
Я хотел почувствовать себя одновременно ребенком, мужем и женой, но, клянусь жизнью, я не забывал никогда и о присутствии старости, я никогда не брезговал ею и не стыдился ее. Я думал разделить со стариками их удел, и я желал разделить младенчество с новорожденными, и я хотел быть влюбленным юношей и влюбленной женщиной — одновременно, в один и тот же момент! Я хотел быть всем, потому что я чувствовал себя рожденным на Земле, на небесном теле, а не в Шанхае, Лионе или Лиме! Я хотел жить в прибрежном песке и среди полевых цветов, в горном снегу и в речном потоке, а не в кирпичных стенах при электрическом свете! И что же со мной сделали? Посмотрите, что со мной сделали! Поглядите на мои плечи!
Даже когда я сидел в тесной ванне в своем изолированном, мрачном доме, я старался почувствовать, как воды, играя, входят в щели моего тела, я силился ощутить нежность и взволнованность водной стихии. В иное время я пытался радоваться дневному свету и пылинкам, летающим в воздухе, я пытался подлинно насладиться вкусом яблока зимой и дымом осенннего костра. И что же со мной случилось? Как это произошло? Взгляните на мои колени!
Почему я должен был проклясть свою мать и ее преступные любовные игры, приведшие к моему рождению? Почему я должен был расцарапать лицо старого и больного отца? Почему я должен был предать ту самую сырую землю, к чьей защите я прибегал всякий раз, когда юноши, женщины и старики заставляли меня ненавидеть города, в которых я жил?! Посмотрите на мои локти!»

Прочитав этот текст, Уника Цюрн передала его полковнику Као. В следующий момент она нашарила в складках своего запятнанного халата глубокий карман и вытащила из него серый бумажный лист. Этот лист она вручила Бурдье. На листе было написано:
«Прежде всего — одно важное замечание. А именно: до тех пор, пока будет существовать деление на авторов и читателей, все авторы останутся отвратительными мерзавцами, а все читатели — убогими паразитами. Это элементарное отчуждение, дискриминация, ложь. Совсем как деление на хозяев фабрики и наемных работников. Такое деление бездарно и унизительно. Деление на авторов и читателей должно исчезнуть в момент всеобщего освобождения. Это последнее должно всех сделать авторами. Как говорил старый философ: люди предпочитают сидеть в публике жизни вместо того, чтобы быть поэтами своей жизни. Это воистину так. И это для нас совершенно неприемлемо. Почему? Зачем? Когда же люди посмеют быть поэтами своей жизни? Ответ прост и очевиден: только тогда, когда они наконец взбунтуются. Каждый и каждая должны взбунтоваться. Конечно!
Поэтому мы никак не можем относиться к литературатурной работе положительно. Литературная работа — это грязное и тяжелое оскорбление. Впрочем, как и всякая другая ныне существующая работа. Понятие работы должно быть в корне пересмотрено.
Если говорить коротко, освобождение состоит из пяти элементов. Все эти элементы — элементы отказа. Нужно отказаться от работы, от искусства, от числа, от времени и от языка. Отказываясь от языка, мы отказываемся и от литературы. Отказываясь от искусства, мы тоже отказываемся от литературы. Отказываясь от времени, мы опять-таки отказываемся от литературы.
Все это не шутки. Это наша ежедневная программа. Это одновременно „программа-минимум“ и „программма-максимум“ нашего совместного существования. Мы этим дышим. Мы не доверяем литературе, как мы не доверяем, например, президенту Уругвая. Или министру культуры Франции. Или какому-нибудь мистеру Мердоку. Или какому-нибудь мистеру Пирсу.
Почему же мы такие слабые? Неполноценные?
Очень просто: протому что мы недостаточно сильные. Попросту говоря — немощные. Не можем раз и навсегда покончить с языком. Это трудно. И еще потому что в мире так мало солидарности. И люди сильно заморочены. И еще потому, что мы сами не знаем, что делаем.
Эти слова — не совсем слова, а скорее анти-слова. Слова такого типа: не давай себя одурачить, не поддавайся дешевым соблазнам, не трусь, не чади… Умей сказать „нет“ и миру, и самому себе…
Ну и все такое прочее…
На самом деле все эти анти-слова тоже лгут. Потому что мы — убогие. И чуть ли не единственное наше „достоинство“ состоит в том, что мы не боимся выставить себя на посмешище. Ха-ха-ха-ха-ха! Но этого мало!»
Последним очнулся Као. Его тощая длань затрепетала. В его набедренной повязке тоже оказался бумажный обрывок. Бывший полковник посмотрел на этот жалкий лоскут в каком-то старческом недоумении, а затем с лукавой улыбкой протянул его Унике Цюрн. На обрывке значилось:
«Знайте: поэзия — это плевок. Но это не просто склеротический или гриппозный плевок, повисающий на случайной стенке. Поэзия — плевок целенаправленный, бесконечно осознанный и выверенный. Это, однако, не снайперский плевок, потому что поэты — не снайперы. Поэты — это рифмоплеты, главной задачей которых является мобилизовать гнев несовершеннолетних против политической и социальной несправедливости. Поэтический плевок — это физическое, эмоциональное и интеллектуальное усилие по преодолению общественной и индивидуальной забитости. Поэзия борется с похабным мороком власти и с трусостью населения. Но прежде всего, конечно, поэтический плевок нацелен на инертность самой поэзии, и первейший долг поэта заключается в разрушении профессиональной безопасности и умиротворенности поэтической мафии. Поэтический плевок, как брелок, повисает на носу поэзии, превращенной ее мастерами в колоссальную халтуру. Недостаточно, чтобы этот плевок сожрали хрипящие бульдоги и милые коты писателей. Необходимо, чтобы сами поэты захлебнулись в этом слизистом бесчестии.
Недавно один известный литературный деятель из Филадельфии спросил меня: „Откуда у вас такое страстное отношение к литературе сейчас, когда всем стало очевидно, что она — безделушка?“
Я, сдерживая дрожь ярости, ответил, что литература не безделушка, а привилегированный труд, обязывающий к мучительному вопрошанию и подвижническому действию, и что недобросовестные интеллектуалы и самодовольные поэты испохабили не меньше человеческих жизней, чем дурные учителя и тюремные надзиратели. Филадельфийский литературный деятель отошел от меня в страхе, боясь возможного эксцесса. Я до сих пор сожалею, что он избежал моей бешеной истерики.
Другой небезызвестный культурный деятель из Копенгагена выразился однажды так: „Вы же, я надеюсь, интеллигентный человек, а не фанатичный художник…“ Что это, собственно, означало? Могучий Юпитер! Да абсолютно ничего, кроме следующего: будь послушен, сукин сын, и подчинись нашему усмотрению…
Сволочи, сволочи! Ведь я доподлинно знаю, что вы каждый день на завтрак едите сваренные в оливковом масле уши Винсента Ван Гога! Это и позволяет вам складывать вместе буквы алфавита…»
Все трое — Као, Цюрн, Бурдье — прочитали эти три фрагмента, записанные на бумаге, передавая их друг другу из рук в руки. После этого им нечего было здесь делать. Лачуги вокруг оживали.
Солнце над Фритауном встало, и три мертвеца ощутили тлетворное тепло, источаемое светилом. Тогда они двинулись прочь. Путь их лежал к великим африканским саваннам, где в национальных парках дикие звери — гиенны, львы, леопарды и тигры — уже поджидали их, испуская тяжкие стоны. А невесомые листочки бумаги упали на каменистую землю, и ветер отнес их к костру заплесневевших бродяг, которые готовили себе убогий завтрак по соседству. Доброе утро!