Ребенок и игрушка

Венский прозаик Герхард Седлачек уже четверть часа топтался возле офиса своего издателя Антона Треппе. Они должны были наконец решить вопрос о сроке выхода второй книги Седлачека — «Цюрихской карусели». Срок переносился с месяца на месяц, это страшно нервировало Седлачека. Ему казалось, что Треппе ни во что не ставит ни его время, ни его работу.
Седлачек посмотрел на серый нечистый асфальт под ногами и плюнул. Он не был всемирно известным писателем, как, например, Хандке.
Для чего он писал? Седлачек подумал, что это идиотский журналистский вопрос, на который в принципе не существует ответа. Дальше в эту материю он углубляться не стал. Он вообще не любил думать.
Седлачек находился сейчас во втором районе Вены — бедном и непривлекательном, от этих мест он просто заболевал. Здесь располагались какие-то нищие швейные мастерские, полутемные гаражи, склады… Писатель вдруг почувствовал тоску этих сирых улиц, населенных эмигрантами и ремесленным людом. Издали светился неоновыми трубками секс-притон, наглухо облицованный розовым пластиком. Туманная мысль об этом заведении заставила Седлачека потрогать бездействующие гениталии в кармане.
Начал накрапывать дождь. У Седлачека никогда не было машины и ему некуда было спрятаться. Он оглянулся в грусти и увидел арку под большим социальным домом, оказавшимся при ближайшем рассмотрении школой. На окнах виднелись бумажные снежинки, приклеенные к стеклу. (Между тем подходил к концу март). Под аркой стояли две мамаши в ожидании своих школьников. Седлачек присоединился к ним, не желая мокнуть из-за Треппе.
Ему захотелось придумать какой-нибудь рассказ для будущей книги, ну хотя бы об одной из этих мамаш. Обе были толстые и плохо одетые, но одна говорила с сербским акцентом, а другая — нет. Он представил мужа этой югославки, их невеселую супружескую жизнь. Почему невеселую? Седлачек не любил толстых женщин, так уж его приучили. Он предпочитал Джейн Биркин.
Вдруг Седлачек осознал, что он трус. Поэтому и занимается литературой. Нужно бы поехать на Кубу и начать новую герилью в горах. Вот так, вот так.
На секунду его охватила паника, а затем сделалось смешно. Он понял, что он должен сделать сейчас: похитить одного из школьников.
Он посмотрел вокруг и обнаружил, что мамаши исчезли. Вместо мамаш под аркой стояли два ученика, совсем маленькие. Два мальчика, причем оба — иностранцы. Турецкие, а может быть, курдские смуглые мордашки сияли, им было весело. Седлачек наблюдал, как они молча тискают друг друга. У одного вся курточка была уже в известке от стены.
Тут испачканный мальчиков подмигнул другому и ушел.
Седлачек сразу направился к оставшемуся ребенку и сказал:
 — Пойдем, я хочу угосить тебя мороженым.
Мальчик согласно кивнул. Седлачек сам не поверил своему успеху.
Вдвоем зашагали они в сторону супермаркета «Billa».
Внутри было пусто. Ребенок, стоя у открытого холодильника, замешкался. В конце концов он выбрал шоколадное, а Седлачек взял себе лимонное.
Что было делать? Они поехали к Седлачеку на квартиру. Для этого следовало спуститься в метро. Седлачек купил только один билет. Он подумал, что за ребенка платить не нужно. Он был абсолютно недееспособен.
Выходя из метро, он предложил:
 — Может быть, ты позвонишь своей маме и скажешь, где ты?
Ребенок отрицательно покачал головой.
Когда они вошли в квартиру Седлачек пошел на кухню — кипятить воду. Еще он помнил, всю дорогу помнил, что у него есть сладкое.
-Как тебя зовут? — спросил Седлачек.
Мальчик достал из своего школьного рюкзачка тетрадь и написал: «Ахмед».
Только тут Седлачек сообразил, что ребенок — немой.
Он слегка ошалел. Значит, это была школа для немых? Странно.
Впрочем, это только упрощало дело. Седлачек втайне ненавидел человеческую коммуникацию. Точнее, не верил в нее ни на грош.
Они съели сосиски, картофельный салат и остатки шоколадного торта, который неделю назад принесла Седлачеку его бывшая подруга. В тот памятный вечер, когда она купила торт, они и поссорились. Была дьявольская перепалка.
Седлачеку стало пусто при воспоминании об этой вздорной и неделикатной девушке.
Незаметно наступил вечер. Седлачек сбегал в соседний магазин и купил сладкие кнедлики на ужин. И еще — корытце с ванильным мороженым.
Перед сном они прокрутили видео — фильм Алекса Кокса «Straight to hell». Седлачек смотрел эту кассету уже в третий раз. Алекс Кокс — отличный режиссер.
Он постелил Ахмеду на диване, а сам лег в кровать.
Ночью Седлачек проснулся от шальной мысли: «Нужно было взять девочку!.. Зачем мне мальчик?..».
Писатель осторожно включил настольную лампу: клик. Потом пошел на цыпочках к дивану, отвернул одеяло и посмотрел на спящего ребенка. Ахмед лежал на животе, лицом в подушку. На смуглом ладном теле мальчика не было ни трусиков, ни майки. Седлачек накануне бросил всю его одежду в стирку.
Он наклонился и раздвинул ягодицы ребенка. Его потрясла чистота ахмедовой молоденькой кожи, персиковая нежность и матовость сухой вымытой попки. Седлачек понял, что это и есть его Лолита. Он задышал тяжело и громко, как будто был не европейцем, рожденным в Граце, а представителем вымирающего амазонского племени. Расистский дискурс.
Но Ахмед не проснулся.
Через несколько минут давно забытое детское ощущение охватило Седлачека: он вновь весь измазался пахучей сорной травой. Бывало, он рвал такую траву в логах и все его руки становились зелеными. Сладкий сок из стеблей размазывался по щекам и лопаткам. Да что там: все вокруг было пропитано чудесной июльской травой, просто смех.
Утром они пробудились почти синхронно. Седлачек почувствовал, что Ахмед ворочается, и тут же вскочил с дивана. Клик.
Нужно было немедленно бежать отсюда, из постылой репрессивной Вены.
Они сели на поезд и вскоре оказались в Венеции. Седлачек дрожал всю дорогу, пока они ехали по Австрии, но в Италии расслабился и выпил кофе в ресторане. Мальчик заказал кока-колу. Теперь уже кока-кола дрожала на столике. К счастью, никто на них не обращал внимания. И только белокурый контролер с порочным подпорченным лицом задержал свой туманный взгляд на путешествующей парочке. Buongiorno!
У Седлачека хранились деньги в банке, их ему оставила его покойная мама. Поэтому они беспрепятственно и вобщем комфортабельно доехали до Палермо. Там они сели на корабль и поплыли в Марокко.
Ахмед любил только две вещи: радужные лужи и сладкую кожицу груш. На третьем месте стояло мороженое.
Ахмед видел, что только в испаряющихся лужах мир приоткрывает свои сокровенные тайны, а кроме того, еще и свои красивейшие краски. Мир нигде не бывает столь красочным, подвижным и загадочным, как в тончайших своих оболочках. Примерами таких оболочек могут служить старые зеркала и стекла, мыльные пузыри и маслянистые пленки на лужах. Именно эти вещи демонстрируют магическое тождество глубины и поверхности. Лужи похожи на слизистые оболочки человека, они столь же интригующи и эротичны. Что же касается сладкой кожицы груш, то это опять-таки тончайший срез универсума, обнажающий его сочащуюся глубину. И вместе с тем — поверхность. Ахмед постигал, что в мире мы только и можем иметь дело, что с моментальными срезами вещей, которые тут же зарастают новой кожицей и скрываются от глаз, как липкие улитки в своих хрупких домиках.
В Марокко они прожили две недели в Танжере. Седлачек сидел в кафе, где якобы бывал Берроуз, а Ахмед убегал на базар Селима Абдали. Там во фруктовых рядах он застывал над лужами возле питьевого фонтанчика. В них медленно умирали осы и обкусанные дынные корки оставляли в воде жирный перламутровый след. После обеда они шли на пляж, где Седлачек читал немецкую газету, а Ахмед задавался вопросом, почему это море особенно прекрасно не на своих глубоких местах, а там, где в него что-либо вторгается — берег, лодка или мелкое морское животное. Почему?
Спали они в белом каркасном доме, где кроме них жил только торговец финиками и его пожилая жена. Никто не задавал им никаких вопросов. Их просторная комната была почти пуста — только маленький туалетный столик, большая металлическая кровать и старинный сундук. В сундуке ничего не было, он находился здесь вместо шкафа. Ахмед любил забираться в этот сундук, пахнущий сухофруктами, и засыпать в нем под скрежет цикад. Странная детская прихоть, но Седлачеку она нравилась. Позднее он переносил мальчика на постель. Ночь, ночь.
В комнате были разноцветные кафельные полы. И Седлачек, и Ахмед любили смотреть на небогатые, но чарующие узоры кафеля. Седлачек раздобыл где-то сборник рассказов Томаса Манна. Перед сном он освежал эту прозу в своей бедной памяти.
Однажды поздним, пахнущим верблюдами, вечером, когда Седлачек сидел во дворе с книгой, снаружи резко постучали. Открывать вышла супруга торговца финиками. Во двор ввалились трое мужчин в местной полицейской форме. Они пошли прямо на Седлачека.
 — Ваши документы, господин, — потребовал один из полицейских. Он был хам.
Седлачек протянул ему австрийский паспорт.
Минуту все трое рассматривали документ и о чем-то совещались.
 — У нас есть сведения, что вы живете здесь с похищенным ребенком, — резко заявил блюститель порядка, не возвращая паспорт Седлачеку.
 — Это ложь, — пролепетал писатель, не сознавая, какие он слова произносит.
 — Где ваша комната? — хмуро осведомился полицейский.
На подогнутых ногах Седлачек пошел впереди троицы в свою комнату.
Ахмеда там не было. Седлачек знал, что он лежит в сундуке. Но его поразило, что сегодня сундук был закрыт. Обычно — нет.
Полицейские разбрелись по комнате, словно они явились на вечеринку.
 — Что в этом сундуке? — проговорил тот, который забрал паспорт Седлачека.
 — Не знаю, — в очередной раз соврал Седлачек.
 — Откройте! — коротко приказал фараон.
Седлачек понял, что это конец, и попытался открыть сундук.
Сундук не поддавался!
 — Кто закрыл сундук? — спросил полицейский.
 — Не я, — сказал Седлачек. На этот раз в вечерней комнате прозвучала правда.
В комнату вошли, не спросясь, торговец финиками и его жена. Судя по всему, они были очень напуганы.
 — Это вы закрыли сундук? — по-арабски обратился к ним марокканский коп.
Они отрицательно затрясли головами.
 — Ну ладно, — сказал полицейский.
Он подозвал к себе двух других копов и вместе они подняли сундук с пола и потрясли его. Никакого звука не получилось. Казалось, сундук был пуст, пуст.
 — Он пуст, — подтвердил полицейский безумную гипотезу Седлачека. — Пуст?
Этот вопрос полицейский адресовал двум другим легавым. Слово вспорхнуло и улетучилось, как эхо.
Те подтвердили, еще раз качнув сундук: пуст.
 — А где ключ? — не унимался коп.
Жена торговца финиками и он сам недоуменно покачали головами.
Тогда полицейский выжидательно уставился на Седлачека.
 — У меня ключа нет, — уже более нагло сказал Седлачек. Он почувствовал, что его дела не так уж и плохи.
Пару минут полицейский размышлял, а потом со всего размаха пнул сундук сапогом: буххх! Ветхий предмет треснул, но не рассыпался. Полицейский поддал его сбоку во второй раз, и крышка сундука отскочила. Все увидели, что внутри ничего нет. Совершенно пусто.
 — Ну, повезло тебе сегодня, — с откровенной грубостью прорычал фараон. Он ненавистно посмотрел на плюгавого, но торжествующего Седлачека. Затем дал знак двум другим копам, и они исчезли.
Оставшись в комнате один, Седлачек внимательно обследовал внутренность сундука. Он решил поначалу, что сундук — с двойным дном и Ахмед спрятался в тайнике. Но никакого тайника в сундуке не было.
Всю ночь пробродил Седлачек по улицам Танжера, но нигде не встретил Ахмеда. Под утро, совсем дурной от анисовой водки и пива, Седлачек сильно засомневался: а был ли мальчик? Был ли вообще?
Вечером писатель сел на первый попавшийся самолет и улетел в Южно-Африканскую Республику, в Кейптаун. Всю дорогу в самолете он думал о том, что настоящему интеллектуалу и автору нужно иметь твердую методологию, иначе можно с ума сойти и потерять всякое чувство реальности.
«Но что такое методология?» — задал себе вопрос Седлачек.
Он вспомнил, что в одном словаре методология трактовалась как теория научных методов. Это объяснение, однако, не устраивало Седлачека. Как человек, знакомый с современной философией, он понимал, что наука — это логоцентризм, а за логоцентризмом — патриархальные и полицейские порядки, империализм, колониализм, капитализм… Таким образом, определение методологии, данное в словаре, не годилось, оно устарело… На самом деле, соображал Седлачек, трясясь в зоне турбулентности, без методологии просто невозможно жить. Можно жить без штанов, без белья, но без методологии — никак. Без методологии индивиды и целые социальные группы превращаются в болотную тину, в муть… Но какую методологию выбрать?.. Седлачек уже в свой венский период устал от постструктурализма и психоанализа… На чем же остановиться?..
Уже подлетая к Кейптауну, Седлачек вспомнил о марксизме. В самом деле… Маркс рассматривал людей как воплощение экономических категорий, классовых интересов и отношений… Как давно это, в сущности, было… Вот вам надежная методология, вот!.. Только революционный праксис является источником истины и реальности, только революционный праксис служит связующим звеном между людьми и миром… Седлачеку захотелось убедиться в этом, и он подумал, что Южно-Африканская Республика — неплохое место для методологического эксперимента. Действительно, исчез в Южно-Африканской Республике апартеид или нет? Что там сейчас происходит? Чем там живут люди?
Выйдя из здания аэропорта, Седлачек сел в такси и попросил отвезти его в какую-нибудь недорогую гостиницу. Угольно-черный и слегка перекошенный шофер согласно кивнул. Они помчались на стареньком фольксвагене через красноватые замусоренные саванны, и город, маячивший вдали, вдруг куда-то исчез. За окном мелькали одни старые водонапорные башни и нефтеналивные цистерны. Однако Седлачек начал беспокоиться лишь тогда, когда они въехали в баобабовый лес.
 — Скоро приедем? — спросил писатель тревожно.
 — Уже приехали! — весело отозвался водитель.
В самом деле, машина резко затормозила, и шофер первым выскочил наружу, сладко потягиваясь после долгой отсидки за рулем. Седлачек, не выходя из кабины, огляделся: это не мог быть Кейптаун. Сумрачный лес стоял перед ним, призрачно подсвеченный только белыми стволами мощных деревьев, два металлических вагончика, со всех сторон прикрытые тростником, напоминали о конспирации и военной маскировке. Место, куда они приехали, выглядело как бандитское логово или лагерь повстанцев.
Чу!.. Вдруг из самой чащи, как твердые фасолины, высыпали африканские женщины, одетые в ветхое разноцветное тряпье. Прямо маскарад!.. И лишь одна из них — высокая и стройная, как царица из сладострастного детского мультфильма — была закутана в белоснежную материю, тесно облегающую ее невероятную фигуру.
 — Выходи из машины, малыш, выходи из машины, гостем будешь, — произнесла она громким и низким голосом.
Седлачек медленно подчинился.
Царица танцующей, но безукоризненно аристократической походкой, как и подобает высокой особе, подошла к нему — почти вплотную. Он почувствовал запах какого-то приятного крема, исходящий от ее маслянистого тела.
 — Ты находишься в секте черных амазонок, малыш, ты находишься в секте черных амазонок, начавших войну против патриархальной белой власти в мире, — проговорила царица, торжественно улыбаясь побледневшему Седлачеку. — Если ты мужествен, то смири свое сердце, малыш, а если ты труслив и коварен, бойся. Тебе предстоит прожить с нами неделю, и если ты будешь послушен, малыш, если ты будешь воистину послушен, то сможешь вернуться домой и увидеть своих детей. Ну а если ты будешь строптивым и станешь перечить нам, ну, тогда бойся вдвойне…
И она захохотала: хо, хо, ха… Просто немыслимо.
 — Ты, наверное, голоден, малыш? — спросила она через минуту участливо.
Седлачек только и смог, что кивнуть.
 — Мы накормим тебя, — успокоила царица, — мы накормим…
И величаво удалилась куда-то в лес.
Тут же где-то в чаще невидимые деревянные кулаки ударили в кожаные барабаны, а проворные гуттаперчевые амазонки стали готовиться к вечерней трапезе. Заполыхал костер.
Внезапно у самого плеча Седлачека кто-то прошептал:
 — Ты, конечно же, уже пробовал человечину?
Вздрогнув, Седлачек увидел смеющееся лицо девушки — одной из амазонок. Но она, не дождавшись ответа, убежала куда-то.
Молниеносная убийственная догадка пронзила трепещущий мозг писателя. И он задрожал в нервической лихорадке, и так уже сломленный многочисленными злоключениями.
Между тем великолепная царица явилась вновь, но уже не в белых, а в пурпурных одеждах, оставляющих открытыми длинные и блестящие, опять-таки чем-то умащенные, руки в разноцветных позванивающих браслетах.
 — Пойдем, малыш, тебе предстоит выбрать себе блюдо на ужин. Пойдем…
Далеко ходить, впрочем, не пришлось — всего-то доплестись на непослушных подгибающихся ногах до замаскированных вагончиков. Тяжелые двери их распахнулись, и Седлачек вмиг обнаружил, что эти вагончики — ни что иное, как здоровенные рефрижераторы. Внутри них дымился арктический холод, и в этом потустороннем сумраке индевели голые человеческие тела. Это были исключительно мужские кадавры, и только белой расы. Черт побери. Ужас.
 — Вот, малыш, — сказала царица амазонок, — смотри и думай, думай и смотри. Это мертвые белые мужчины, которых тебе предстоит съесть. Все они были руководящими кадрами в разных корпорациях и организациях, опоясывающих современный мир, как злобная фантастическая змея. А теперь они просто замороженные куклы, смехотворные беспомощные манекены. И даже больше того — они превратились в баранов, кур, коров и свиней, которых многие из них так любили кушать при жизни. Теперь настал их черед быть съеденными. Их съешь ты. Ха, ха, ха! Небольшая символическая плата за твое собственное соучастие в преступлениях мировой патриархальной элиты, погрязшей в экономических и этических преступлениях. Не правда ли?
Седлачеку хватило сил промямлить:
 — Но зачем мне их есть?.. Это ведь каннибализм… Зачем?..
Веселый и разрушительный смех потряс ряды амазонок, сгруппировавшихся вокруг царицы. Они хохотали дико и заразительно, как древние греки или варвары.
 — Дурачок, дурачок ты, малыш… — сквозь хохот пророкотала царица. — А как же ты хочешь заплатить третьему миру за свое подлое и трусливое соучастие? Дурачок милый, разве ты не понимаешь, что третий мир — иной, а значит у него свои методы мести и наказания… О-хо-хо-хо… Вспомни-ка Иди Амина… Хо-хо…
И трепетали, колыхались, бились и стучали хохочущие тела амазонок: хо-хи-хо, ро-бо-бу, а-хи-хи…
И не дозволено было сказать Седлачеку больше ни слова. Ха-ха…
И варилось мясо в котлах, и жарилось оно на вертелах…
И густой сладкий запах стлался в ветвях баобабов…
И плясали вокруг костра полунагие обезумевшие амазонки…
И ужас охватил Седлачека, и он ощутил проклятие над собой, древнее неизбывное проклятие…
И бились в пляске влажные тела амазонок-воительниц…
И был пир, на котором Седлачек сидел, как падишах нищих или король дураков — на вырезанном из твердого дерева троне, а неистовые амазонки, хохоча, подносили ему жареных и вареных кадавров, а он их, давясь, пожирал, убогий. (Приторно было их мясо). А если бы не стал жрать, его бы, наверное, самого превратили в кадавра. О-ха-ха…
Сами же амазонки пили воду и ели хлеба и растения, ибо были вегетарианки.
И прошла ночь, и настало утро…
Седлачек смотрел на молодых амазонок и видел, что они чувствуют радость и энтузиазм от своего множества и каждая из них почти забывает свое индивидуальное существование, и в этом единении они находят свое наслаждение. А он только и мог ощущать свое несчастное отчужденное тело, отрыгивающее вчерашний чудовищный ужас… Бе-е-э…
И снова ел он на завтрак дымящуюся человечину… Бэ-е-е…
И так, блюя и снова питаясь белой мужской убоиной, прожил в лагере амазонок он ровно неделю. Танцы и пиршества постоянно возобновлялись. Амазонки не уставали от коллективного экстаза и плясок… Сам же Седлачек уже к концу второго дня ожирел и размяк и еле-еле удерживался на своем деревянном насесте… Он чувствовал себя пузырем, который вот-вот лопнет… Голова его всю эту неделю не работала, и он был даже не в состоянии подсчитывать дни… А затем он снова был посажен в такси и доставлен тайными путями в аэропорт Кейптауна. Здесь бывший писатель, а ныне раздувшийся от обжорства каннибал, не придя в себя и чувствуя губительную усталость во всем теле, купил билет и вылетел в родную страну через Каир.
В Вене было ветреное непогожее утро. Добравшись до города на автобусе, Седлачек пересел в трамвай. В трамвае молодой чернолицый иностранец бесшумно слушал музыку, вставив в уши приспособление «Sony». Он прихлопывал в такт ладонями по коленям. Вокруг сидели молчаливые венцы. Но тут одна миловидная старушка поднялась со своего места и быстро подскочила к чернокожему слушателю.
 — А ну вынимай наушники из ушей, ты не в Африке! — звонко проговорила она.
Чернокожий поднял удивленную голову и вопросительно посмотрел на старушку. Потом вытащил приспособление из ушей и отреагировал по-немецки:
-Да?.. Что такое?..
-А ну выключай музыку, ты не в джунглях! — проверещала старуха. Злобу выражало ее лицо, неподельную безымянную злобу. А впрочем, почему безымянную? Расизм, расизм, господа!!!
Иностранец нахмурился и довольно пренебрежительно отозвался:
 — Оставьте в покое!
И снова внедрил наушники в небольшие ушные раковины.
Но тут на него началось наступление с разных сторон.
 — А ты лучше послушай! — выкрикнул сухопарый пердун, как две капли воды похожий на Курта Вальдхайма, бывшего генерального секретаря ООН.
 — Пошел в свою Африку! — поддержала старушку одутловатая падла с хозяйственной внешностью.
 — Примитивный тип! — поддакнула некая сука.
 — Их всех надо выслать обратно! — присовокупил высокий холуй в клетчатом консервативном пиджаке.
Седлачек хотел было заступится за чернокожего, да не успел. Была его остановка.
Он в ужасе подумал, что потерял ключ от своего подъезда, но ключ нашелся в кармане.
Седлачек вошел в свою квартиру, увидел ее небогатую обстановку и моментально загрустил. Он почувствовал неистребимую тоску по ушедшему времени, по чужым странам и случившимся там с ним приключениям: эти приключения кончились и исчезли куда-то, а он остался со своей глупой надеждой на будущее. Но Седлачек понимал, что для него будущего нет: no future…
Седлачек сел и увидел старый стакан с чаем. Он подумал, что этот чай недопил Ахмед, когда они уезжали. На поверхности чая образовалась радужная пленка. Седлачек вспомнил, как любил Ахмед все эти перламутровые маслянистые оболочки, которые так украшают мир. Но сам писатель не ощущал прелести срезов, он лишь умом понимал, как это красиво. От собственного бессилия Седлачек готов был разрыдаться, но в одиночестве даже это было бессмысленно.
Седлачек лег на диван и незаметно уснул.
На следующее утро он позвонил своему издателю Треппе. Тот сильно удивился и начал расспрашивать Седлачека о причинах его долгого отсутствия. Но Седлачек заявил, что это не телефонный разговор и что он обо всем расскажет при встрече. На самом же деле он просто хотел договориться с Треппе о точном сроке выхода «Цюрихской карусели». Своей второй книги.
На следующий день они встретились. И договорились.
Выражаясь политическим языком, наступал период нормализации.