Аделаида


Радуйся распятый Иисусе
Не слезай с гвоздей своей доски
А воскреснешь вновь — сюда не суйся
Все равно повесишься с тоски!

— Ты сегодня опять грустный? Наверно тяжело быть всегда мраком и подыматься не выше земли.
— Не шипи, это ты во всем виноват. Тише. Тише. Ты слышишь?
— Как ты шоркаешь по асфальту своим безразличием ко всему?
— Да нет же, это ветер, это ветер! Ты чувствуешь как он прикасается своими бархатистыми лапками, словно лепестками, никогда не открывавшегося еще бутона, еще девственного бутона белой розы, впитавшую в себя нежную, прохладную утреннею росу вчерашних грез? Ты чувствуешь?
— Нет, лишь острые лучи фонаря…
— Солнца!
— Который теребит мою душу день за днем, словно терновник, словно красная роза, уже подсохшая по бокам, которая цепляет и нозит тупой едкой болью…
— Дурак!
— Пошел к черту!
— Гнилой пень, пень, пень, пень!!! Обрезок ткани! Бездушная тварь!
— Дерьмо бестелесное!
— Ты ничтожество!
— А ты моя тень!
— Больно… Больно.
— Извини я не хотел, я обещал…
— Нет, ты прав — я твоя тень. Топчи меня, топчи!
— Я кинул тот камень. Тише…
И вот все кругом будто заткнулось. Даже сверчки замолчали и стали прислушиваться. Камень со свистом резал воздух и раздался лязг, будто какой-то маньяк точит нож о камень своей изрезанной плоти, плюнув на него несколько раз желтой кровью своей истерзанной жертвы — камень вонзился в темноту погасшего когда-то очень давно сердца вселенной. Раздался грохот, свет моргнул и потух…
— Боже…
— Она нам этого не простит…
— Лишь луна в праве распоряжаться звездами на небе, и даже тем, когда они потухнут или вновь засияют.
— Вон, она заметила. А представь сейчас кто-то загадал желание!
— Вот умора. А, или возлюбленные поклялись этой звездой, что любят друг друга.
— Тише, она смотрит на нас.
— Ну и харя. Вот она страшная во гневе.
— Сделай харю по серьезнее — пусть думает, что это не мы. Она любит серьезных.

— Когда следующий раз увидишь ее, попроси прощения. Я уверен, она знает.
— Сегодня твоя очередь лететь в никуда.
— Это всего лишь сны. И все… Мои сны, мечты…
— Я забыл, нууууу придется все делать самому. Скукота… Скукотище… Тоска… Да пошел ты в жопу со своею луною. Пусть тебя разрывает на части, а я лишь Бестелесное…
— Дерьмо!
— Гад! Когда она тебя разорвет я буду смеяться по твоему придурковатому разуму!
— Когда она меня разорвет исчезнешь и ты.
— Нет уж дорогой! Я буду скитаться с твоей дурацкой душой сорок дней.
— Вот это наказание! Потом я провожу ее в ад…
— Рай!
— Ад!
— Дерьмо!
— Гад!
— Рай!
— Я провожу ее или скорей утоплю ее в арыке и стану свободным как ветер…
— Ну, зловонный ветер под одеялом!
— Как ветер меж острых скал, несущийся из холодной горной долины!
— А почему меж острых?
— Люблю острые ощущения! Ну, так вот, а потом меня заберет к себе луна в никуда, как одинокую тень. А потом если я буду хорошо себя вести она сделает из меня звезду и повесит на небосвод.
— Как свою нелюбимую куклу, свою нелюбимую куклу!
— И я буду вдохновлять всех своим сиянием… пока меня не собьет камнем какой-нибудь идиот!
— А почему ты мне раньше не рассказывал?
— А ты не спрашивал. А какая разница?
— А почему… ай ладно не имеет значения!
— Что?
— То, что не имеет.
………………………………
— Слушай, вот что, пока не забыл, пока ты не улетел, скажи мне в чем смысл жизни.
— Идиот! Смысл в том, что его нет! А вы разжигаете его до огромного костра, которого и сами не в силах затушить. И Все ваше прошлое, настоящее, и будущее танцует и бесится вокруг этого костра, словно три чертика на лысой башке у попа. Лишь настоящее украдкой останавливается у костра и смеется над вашей глупостью, над вашей тупой и бесцеремонной глупостью! Идиот!
— Дерьмо!
— Бестелесное?
— Ну!
— Ладно мне завтра рано вставать, я полетел. До завтра.
— Встретимся утром!
— Нет утром я занят. Вечером.
— Попроси у нее прощения.
— Ты тоже.
— У кого?
— Сам знаешь! До завтра! Идиот!
— Дерьмо!
— Бестелесное?
— Ну!

…………….Прощай!……………..

************************

— Эй… Ты спишь?
— Да пошел ты к черту! Такая рань! Дурак, сплю конечно! Ты на часы смотрел? Сколько там? Да пошел ты, — четыре часа утра! Ты что здесь делаешь?
— Собирайся, дело есть.
— Какое дело?.. хрен тебя за ногу?
— Звезда!
— Дерьмо!
— Да нет, — наша звезда. Она жива, ей больно.
— А, Я тут причем? Ты и спасай?
— Ты камень кинул?
— Хм. Ну, ладно. Пошли! Спаситель ты наш.

— Ну и холодно здесь!
— Ничего привыкнешь.
— А мы куда?
— На болото.
— Что? Я пошел спатеньки.
— Она там… Звезда…
— Черт лысый, бычок не дожеванный, ничто на коленях… Ты что сбрендил? Что с тобой?
— Когда увидишь — поймешь.
Мы улетели за город, через гору. Мы пролетали над речкой, и она убаюкала меня своим беспечным шипением. И тогда я поднялся в облака и бросился камнем вниз и растворился в этой водной стихии, в каждом пузырьке, в каждом камешке, мчавшимся в даль. Мы подлетели к хмурому, угрюмому, темному лесу. Лес, словно красивая кокетка, притягивал меня чем-то таинственным, интересным, любопытным с какой-то могучей, невиданной до этого дня мне силой. Я шел и смотрел на вверх — Где зацепилась эта звезда — чертовка.
— Вон.
— Что вон?
— Вот она.
Я пригляделся и увидел в чаще, лежащую на ветках ели, будто королева на своем удобном ложе, девушку лет восемнадцати. Так боже мой, она же голая! Я невольно закрыл глаза от возмущения, но в моей памяти четко отпечаталась вся красота этого небесного созданья: итак, начну сверху — ее темные волосы, прикрывающие, как маской, левую сторону лица, запутались в колючках и еще в какой-то дряни; глаза были закрытые, но ее ресницы изредка вздрагивали и тревожили маленькие морщинки под карими глазками — плод постоянной борьбы властного характера и детской простоты, и было такое ощущение будто она, по-детски смеется над нами; губы ее были капризно сложены и справа от них виднелась черная родинка (я бы отдал всю ночь с луною, чтобы прикоснуться к ней губами); у нее была очень тонкая очаровательная шея; у нее были очень развиты мышцы груди и, боже мой, какие прекрасные груди, которые пульсировали от волнения; у нее была очень красивая талия и очень красивые и стройные ноги.
— Что стоишь как вкопанный? Открой глаза, нельзя ее здесь оставлять.
Я взял ее на руки, но как-то неловко — красивая, голая девушка у меня на руках это не плохо, даже хорошо, но все как-то не так, да и этот… бестелесный под ногами путается. Я гордо нес ее меж тонких сосен, словно какой-то военный трофей. Я чувствовал, как ее тело покрывается мурашками и белый пушок нежно поглаживал мои одеревеневшие, грубые руки, уже давно забывшие о прекрасном. Мной овладело какое-то трогательное, наивное волнение, которое отрезвляло мозг и оживляло душу, заставляло мое сердце биться и трепетать от каждого прикосновения к ней. Мы знакомы всего несколько минут, а она уже овладела мной, я чувствовал себя ничтожным воробушком в руках кровожадного ястреба, ничтожеством по сравнению со всем. Что-то теплое въелось мне в сердце и глубоко пустило свои корни.
— Тяжело? Если бы я мог, я бы тебе помог ее нести.
— Если бы ты мог, я бы тебе просто ее не отдал!
— А мы куда?
— Куда? Куда? — Домой.
— А…
— Тише, она глаза открыла.
Художник при виде этого запрыгал бы от волнения, вскрикнул и немедленно взял в руки кисти и краски; я же, как поэт — холостяк просто уставился, как баран на новые ворота, и не отводил взгляда от ее прекрасных карих глаз, которые впитали в себя все веселье мира вместе с горестью и тоскою, все радости и разочарования, слезы и смех, печаль и любовь, которые кричали в след и таинственно молчали, говорили: «Да!» и отвергали, которые сияли жизнью и терялись в тоске, замирали и пленительно бились, будто сам бог и дьявол спрятались в этом мирке и спорят о радостях дня, будто черное и белое слилось в одно и встало в середине, пылая карим цветом, вытеснив из склепа вселенной ныне признанных красавиц: солнце и луну. Мне не хватает слов описать увиденное, я задыхаюсь от избытка чувств и дышу одним лишь волнующим сердцебиением — так давно не посещавшим меня.
— Где я? 
— На моих руках… и… и в сердце.
— Не волнуйтесь, я сейчас все объясню — вот видите этого идиота, который держит вас? Так вот, этот сарказм в штанах очень любит пошвыряться камнями…
Он долго и нудно начал рассказывать о начале этой ночи. А я стоял и вкушал как она покрывается мурашками, я хотел бежать, прыгать — я бы все отдал, но только не отпускать ее. Я сжал ее сильнее и почувствовал как бьется воробушком ее сердце. А этот…:
— Но вы не беспокойтесь мы вернем вас на созвездие Большой Медведицы.
— Зачем?
— Как зачем? Но вы же от туда.
— Я Аделаида!
— Как? А большая медведица?
— Идиот! Придурок! Извините, мы сейчас отойдем не надолго.

-

— Идиот, это же другая звезда!
— Ну! А где наша? Вот это ситуация. Но ты же, признайся, не жалеешь. Что зацепила?
— Не твоего ума дело.

-

Я хотел взять ее на руки, но она взяла меня за плечо и сказала:
— Вообще-то, я и сама ходить умею. И не надо меня таскать на себе, а вообще — спасибо за заботу.
— Извини… те… я просто думал что вы…
— Ты.
— Ты ушиблась?
— Да нет, но я категорически не могу понять — я заснула на небе, а… и вот как-то очутилась здесь.
— Вы низвергли с небес, чтобы поразить всех смертных своею красою.
— Спасибо конечно, но надо мне как-то туда и вернуться.
— На крыльях моей любви.
— Извините, что перебиваю вашу изысканную беседу, но могу ли я спросить, что так громко сегодня бумкнуло там у вас — на небе?
— А это салют в честь праздника шестой луны у нас в Стране Теней.

-

«Страна теней образована сестрой Люцифера — Аденой, которую бог, в отличие от брата, запер в темноту. Адена была дружна с Луною, и с помощью ее, конечно, раскрыла пустоту и долгое время пряталась там. После того, как бог «покакал» на всех ниже живущих с пяти этажки или просто ушел в старческое забытье, Адена захватила всю темноту и подчинила ее себе, построив там свой мир. Адена умерла во второе полнолуние месяца, она завещала все Царство Теней своей единственной подруге — Луне. Ее похоронили на берегу Мертвого Озера в склепе из философского камня, а на нем написали:» Спи сладким сном Королева Теней и пусть в тебе горит пламя мрака, когда-то созданного тобой. Адена (554-1817).«
И все жители Царства теней провожают Адену в путь истины каждое второе полнолуние месяца или каждую шестую луну…»

-

- Понятно. А вы случайно не знаете, кто этой ночью должен был потухнуть?
— Кажется звезда Эола — это та, которая горит около большой медведицы.
— Ха-Ха-Хы. Мазила! Сапог драный! И извинятся не надо.
— Это значит не мы…
— Ну, блин, не ты!
— Хорошо, а это тогда кто?
— Это Аделаида.
— Это я знаю.
— Как я понимаю она упала случайно.
— И не разбилась?
— С такой высоты? Это было бы смешно. Это для вас, для земных, стоит оптический умножитель, кажется так он называется, а для нас метров десять, не больше.
— Ухты!.. А это… этот твой умножитель, как работает?
— Да магия разная: белая, черная; колдовство да заклинания.
— Ну ладно, какая разница!
Край горизонта вспыхнул розовым светом — уже начинало светать. Мы вылетели из Шировского леса и полетели в город, ко мне домой.
Не самое лучшее время принимать гостей — в холодильнике уже давно вскрыла вены от тоски эхо, постель, вернее матрас на полу с подушкой, которая изрядно поносилась и была чуть тоньше простыни… так вот — постель уже несколько лет не пыталась заправиться; носки вцепились зубами в остатки желтой люстры и совсем отказывались спускаться вниз — боялись замараться, там они, в общем-то и сохли, то есть проводили большую часть своего времени; на полу около огромного куска парафина (в него были натыканы спички и это сооружение служило мне свечкой) стоял горшочек с землей (вообще странно, но по-моему там когда-то что-то росло); по всему дому были разброшены кипы бумаг с писаниной; по середине кухни лежал не двигаясь, умирающий от голода и жажды
рыжий, пожилых лет, усатый таракан со впалыми щеками и добрыми глазами, смотрящими в мой разноцветный потолок — это я все хочу его покрасить, но не как не могу подобрать цвет. Мой дом напоминал весь хаос, всю анархию и, не побоюсь этого слова, перестройку в самом ее расцвете.
Чтобы она где-то приземлилась я поднял газету, которая прикрывала стул, по-моему он был покрашен… вот она села на него… а нет, наверно уже высох. Я смял газету и кинул на постель, сбивая пыль, как кегли, и вся политика устремилась вдаль, кружась вокруг себя — как это и происходит в жизни.
— Ну вот, заходите в нашу скромную обитель.
— Да!? А вы это… убираться не пробовали?
— Нет, не в этом дело. Просто он провозгласил себя поэтом и ему нет дела до бытовых проблем. А я лишь Бестелесный.
Я рухнул на постель и заснул мертвецким сном. Когда я проснулся, она уже мыла полы. Около меня стояло сооружение, по моим догадкам, напоминающее пылесос — от куда они выкопали этого деда всей техники (как мне позже рассказали, он лежал под грудою грязного белья). Кухня преобразилась и стала сиять, при этом неплохо смотрелся и мой поток, таракана уже не было, наверно его накормили и он радостный убежал по бабам (в смысле — к соседкам).
За окном было темно, оказывается я проспал весь день. Бестелесного уже не было. Я встал, покушал плотно, так я давно уже не ел, — аж вспомнил маму. Я довольный стал разбирать бумаги около стола — стихи на хмельную голову, да вот только не кому их посвящать лишь сжигать их в пламени одиночества или просто забывать, как слепые грехи. Аделаида вырвала несколько смятых листов из моих рук и принялась жадно их читать; она погрузилась в океан рифм и смысла всем своим сердцем, барахтаясь там своею нежностью и лаской, выплывала она из рек страсти и дерзости, придавая плавность острым камням моего творчества, основанном на пережевывании что-то давно ушедшего; она выплывала от туда и делая глубокий вдох, подымала свои глаза, вопросительно смотрела на меня, и опять бросалась в другой стих. Наверно ей даже понравилось там что-то, но это не важно — ведь я привык писать только для себя, это эгоистично, я знаю, но когда мне нужна была муза, она… просто растоптала меня и выбросила, как вчерашний день, и поэтому я пользуюсь услугами музы одиночества, которая всегда со мной. Хотя я бы с удовольствием променял музу одиночества на муку любви, но об этом позже, а в этот миг уже рассвело и нас посетил радостный крик Бестелесного:
— Нашел! Я знаю! Мы отправим тебя на небо!
Ну вот, как всегда — только хотел жениться, а он… Ну ладно.
Я по его просьбе нарисовал пентаграмму на полу в кухне, как раз там,
где недавно лежал мой любимый таракан. Сначала я подумал, что мы так позовем его на завтрак, но, как оказалось — нет. Я нарисовал там какие-то загогулины, как мне потом объяснили — адрес места, куда мы отправимся. Честно говоря, я думал мы сейчас окажемся на небе, но нет…
Чтобы вернуть ее (а мне это уже совсем расхотелось) мы должны были пройти через Подземелье, а там уже на небо. Дороги я не знаю, а вот Бестелесный спросил там у своих все подробно.
Ну вот нас засосала эта пентаграмма и вот… Темно. Я решил открыть глаза, но оказывается они и не закрывались.
Я нащупал в дырявом кармане рубахи спички и зажег их. Мы стояли где-то на вершине холма, вообще-то это нагромождение на самом деле было грудой костей разных форм и рас. Бестелесный от страха прижался к земле, ой… то есть к костям, вот. А Аделаида, очень впечатлительная по натуре, прижалась ко мне так, что я мог почувствовать ее страстное сердцебиение. Я по заимствовал у какой-то костяшки, на которой еще мясо не догнило, а лишь свешивалась сухими кусками досады, давно потухший факел, ну и зажег его. Факел так лениво разгорался, что я начал искать глазами другой, но тот решил оправдать мои надежды и с треском засопел.
Мы медленно стали спускаться вниз. Вы, наверно, думаете что это Подземелье совсем необитаемо? Нет уж, очень даже обитаемо. И не какие-нибудь миролюбивые эльфы или привлекательные феи, у которых платья в обтяжку, а воинственные, злые, ворчливые, но при этом неформально настроенные мужики с дубинками, то есть Гномы, обитали здесь, в этом Подземелье. Вообще, я бы предпочел увидеть Амазонок в их бикини из меха, а тут, на тебе — Гномы, которые, кстати, начали подсасываться к нам из разных сторон этой мрачной пещеры, и с дубинами, которые были больше них, да с недовольными рожами что-то ворчали. Аделаида крепко обняла меня за плечи и повисла мне, если честно я и забыл про Гномов, в кино в этих случаях всегда бывает продолжительный поцелуй, ну и я не теряясь по тянулся к ней и… Что думали любовная сцена? Нет, что-то бумкнуло меня по затылку и я отключился.
Проснулся я, лежа на хворосте и связанный. Бестелесный сидел рядом.
— Что происходит? Это с похмелья башка трещит или кто-то постарался?
— Второе.
— Слушай, а почему меня они связали, а Аделаида там сидит и мило разговаривает с ними?
— Аделаида в свое время была королевой эльфов, а Гномы не то, чтобы любят эльфов, но просто у них сейчас мирные отношения. Это все политика. Понимаешь?
-Да и почему моя тетя не предводительница Амазонок?
Один из гномов взял нож поострее да побольше и направился в мою сторону.
— Слушай, а они людей любят?
-Людей? Гномы кроме себя никого не любят. Такие вот эгоисты.
— Нет, в смысле едят?
— Только с голоду. А так у людей мясо жесткое, а у некоторых вообще проспиртовано.
— А ты откуда знаешь?
— Да одна знакомая тень Гнома рассказывала.
Гном подошел ко мне, ловко разрезал все веревки одним движением, поставил передо мною бочонок с пивом и сказал:
— Пей.
… и удалился.
— Да, вежливостью они не отличаются.
Гномы вели довольно таки веселую, панковскую жизнь. О цивилизации вообще не идет и речи. У них не было никакого парламента, никакой монархии, никаких королей и предводителей, не было и не каких законов. Короче полная анархия, и каждый был и королем и слугой, был истинным хозяином своей жизни. Хотя у людей ни когда не получалось ходить по хребту между демократией и тоталитарным режимом — они постоянно скатывались или в деспотизм тоталитарной машины, от которой сами пищали, или в демократию, от которой заболевали анархизмом и острым беспорядком мысли и чувств.
Максимальный рост у Гномов был примерно 1,3 метра, но этого им вполне хватало… чтобы дотянуться до бочонка с пивом. Они носили кожаные шапки, и их причесок я так и не увидел. На ногах у них были сандалии, которые совсем не прикрывали их волосяной покров и почти атрофированные пальцы с большими когтями, которые не поддавались обрезанию. Женщины у них были еще меньше, но и этого им хватало для… Они были очень кроткими и верными… Так эльфы меньше боялись мужиков, чем их жен, которые отправлялись в бой за ними, ну я понимаю эльфов — воевать против баб это что-то, тут в любовной схватке сдаешься, чтобы уцелеть, а они… не-е-е-е!
— Слушай, а может им науку здесь внедрить? А то у них бедных и спичек то нету и света — с факелами придурки ходят.
— Не стоит. И вообще забудь эту идею.
— Почему?
— А ты приставь у такой воинственной расы будут пистолеты, лазеры, ракеты? Ты им еще водородную бомбу притащи, и земля исчезнет в тот же день.
— Гитлер по сравнению с ними ребенок с резиновой куклой.
— Поэтому эльфы и придерживают их развитие.
— Чем?
— А хрен его знает чем! Войнами наверно, ведь религиями не как.
— Почему?
— Почему? Почему? Потому что придурки и эгоисты — верят только в самих себя. А тает лед, течет вода, факел горит — ну и хрен с ними — это их проблемы. Но зато у них медицина лучше всех развита. Они своими травками да корешками и с ранением в сердце жить заставят. Так что пленных они долго мучают, и лучше, мой совет, с ними не сориться, а то у них дети подрастают, а шапки делать не из чего.
— Так они из кожи врага шапки делают?
— Ну. И вот еще случай, правда или нет не знаю, но охотно верю. Когда в 1995 году врата один наш сатанюга открыл да скентовался с ними, ну вот слово за слово, пиво пивом — так и заразил одну из ихних СПИДОМ. Так ничего в неделю вылечили, а наши олухи с очками десятилетиями парятся.
Потом я напился пива и больше ничего не помню.
Переночевали мы здесь же, но, как я уже говорил, ни какой там цивилизации — на утро прибило в туалет, пойду, я думаю, в лес — целый час место искал, кругом одни голые задницы да еще и аппетит из-за них испортил.
На завтрак к нам подошла Аделаида.
— Ну как? Мы с ними дружим?
-Безусловно.
Мы приступили к кушанью какой-то огромной, хорошо зажаренной птицы, напоминающей индюка и запивали это все пивом. Из разных сторон вдруг начало доносится пенье, вы думаете ничего особенного? Вы просто этого не слышали:

«Я тучка, тучка, тучка
Я вовсе не медведь
Ах как приятно тучке
По небу лететь»

Что знакомо? Теперь я начал припоминать — это я на пьяную бошку решил их песенкам разным научить, но так как они народ не цивилизованный, просто решил начать с легкого рэпа — ведь рок они бы не поняли. Но это еще ничего, но когда за моей спиной хриплым голосом прогрохотало одно из моих сочинений я обалдел:

«Здравствуйте сукины дети свободы
Опять распяли меня на кресте?
Лежит сволочная душа у дороги-
Собака сдохла поддавшись судьбе.
И льется кровь из ноздрей собаки
Омывая все грязные камни земли
И ветер буянит как будто поддатый —
Явный поклонник нашей судьбы.
Оставьте меня сволочные вы души
Оставайтесь здесь — вот мой совет
Ливень начался и нет места суше
Чем мой дырявый ковчег!»

Эльфы обалдеют, когда услышат эти песни. Ну вы приставьте какой-нибудь Гном нападает на эльфа и кричит: «Я тучка, тучка, тучка…» или «Мишка очень любит мед…», а мое произведение вообще будет гимном.
Гномы тащились от моих песенок и даже начали уважать меня, намекая на новые песенки. Но увы, нам пора отчаливать — безумно скучаю по моему туалету. А вот, кстати, еще один факт — в лесу оборвали абсолютно все лопухи, ну а туалетной бумаги у них и в помине не было (наверно поэтому они такие злые); надо эльфам подсказать пусть им хотя бы газету продают — шикарный бизнес будет.
После плотного завтрака мы попрощались со всеми — разом кивнули, повернулись да дальше пошли, не то что у нас пока со всеми расцелуешься да пообнимаешься, а там кто-нибудь обязательно и слезу пустит, — так совсем потом неохота отчаливать, а у них…, эх.
Мы взошли на плот, который был сделан из молодых березок. Там стоял Гном средних лет с длинным веслом, вернее это был его меч, уже давно проржавевший и покоцанный меч, который передавался от отца к сыну вместе с супругой.
Гном оттолкнулся от побережья и мы поплыли, будто скользя по чистой поверхности льда. Мы не далеко отплывали от берега и поэтому я мог вдоволь полюбоваться девственной красой этой природы, которая завораживала и кидала в думы своим величием. Берег был песчаный, но в пару метрах от воды уже поблескивала земля своей ненасытной зеленью. Деревья так густо росли, что свет лишь изредка прикасался к земле; корни вцепились когтями в бархатистое, нежное тело матери-земли и величественно приподняли и окутали землю, будто отец прижал к себе новорожденного ребенка и поднял его к небесам, говоря: «Спасибо боже!». Скалистые горы подняли свои жилистые руки, изрезанные венами времени, и прижали к себе небо, ища там спасение от старости да от самих себя. Ленивый холм сонно тормошил деревья на своем челе. Все благоухало и цвело, возвышая первозданность природы.
… Если бы вы знали, как достал меня этот Гном, который не хотел замолчать и все мусолил песенку: «Я тучка, тучка, тучка…» — уже целый час. Я сначала решил ему заткнуть глотку и уже начал снимать носок с ноги для кляпа, но потом вспомнил, что никто из моих друзей дорогу-то не знают (а я вообще без понятия куда мы держим путь), а Гномы вряд ли дадут нам другого проводника, тем более немого. А этот певчий посмотрел на меня, усмехнулся и дальше стал напевать песенку. Я бы тоже посмеялся над придурком, который ни с того, ни с чего начал снимать носок с ноги (со своей), потом подержал его, крепко сжав в кулаке несколько минут, а потом снова надел. На это я решил ему сказать:
— Чтобы высохли быстрей.
— А-А.
Если бы у них были носки, они бы с этой минуты начали их сушить, крепко сжав в кулаке. — Вот тупые!
— А как тебя зовут? Слышь, мохнатенький?
— Амор.
— Понятно. А куда мы едим?
— Ваша хозяйка попросила к выходу из Подземелья.
— Кто хозяйка? Вот эта? В моей рубахе которая?
— Да. А вы разве не слуга великого рыцаря — лорда Бестелесного?
— Кто? Я?
Я чуть челюсть не проглотил. Я слуга? Ну это круто с его стороны.
Тут обернулась Аделаида и подмигнула. Я все понял, ну, ладно,… дурачим. Я процедил сквозь зубы:
— Да я слуга моего великого и бескорыстного хозяина лорда Бестелесного.
Не далеко от нас виднелась пристройка, она словно улитка вцепилась в отвесную скалу. Пристройка вся заросла плющом и мхом,
что говорило о древности этой постройки. Мы высадились, подошли к этой пристройки, открыли двери, похожие на большие ставни. Амор с нами попрощался, развернул свою дряхлую колесницу и пустился в путь.
— Засранец! Лорд Бестелесный! Ха! Какашка букашкина!
— Да, Я немного подыграл Аделаиде, когда ты спал.
— Ни чего себе — немного! Тебе только рассказы фантастического характера писать.
— Ну ладно хватит.
— И, пожалуйста, следующий раз попытайтесь меньше браниться во сне.
— Кто? Я?
— Нет, уж вы спали, как младенец. А вот ваш друг…
— Ха! И что же он наговорил во сне?
— Ой да разной ерунды, но Гномам это понравились не меньше ваших песенок. Ну впрочем их словарный запас пополнился такими словами, как «мозга однобитный», «идиот», «мы в глубокой жопе», «отрыжка козлиная» и по-моему «пи…»
— Жама.
— Что?
— Пижама!
— Нет, по-моему другое слово.
— Да, какая уже разница.
— Ну.
Мы вошли в этот, как оказалось, подземный грот. Это был один большой коридор со множеством ответвлений — миров, отсеков времени. Каждый коридор занимала какая-нибудь раса, в нашем случае это была раса Гномов. Напротив входа в Подземелье Гномов находились ворота из слоновой кости — мир эльфов, дальше феи с гоблинами, орги с амазонками, а посередине ворота из железных прутьев, которые уже успели покрыться ржавой чешуей давно ушедших дней. По середине этих ворот была уже знакомая мне пентаграмма. За воротами стоял глухой, кромешный мрак — Царство теней распахнуло перед нами двери своего мира, оборвав позади нас нить связывающую нас со вселенной.
Мне сначала показалось, что здесь полная тьма, но с каждым шагом становилось все светлее и светлее — мистика или просто глаза так быстро привыкают к темноте. Вскоре мы оказались в самом Царстве теней. Здесь все было в каком-то тусклом, сероватом цвете, словно смотрю я через черную тряпку. Это был мир для всех рас, здесь жили абсолютно все.
Справа от нас было Мертвое озеро, которое уже давно перестало бить по острым утесам берега своими могучими, а иногда и кроткими волнами. Но время разрушает все — сердце и этого озера когда-то должно было остановиться, чтобы дать жизнь следующей цепочки мирового созданья. На берегу, вернее на засоленных острых камнях его, что-то двигалось, тормошилось, засыпало, будто это был райский сад — Эдем, в котором по указу божьему все жило и размножалось, будто лишь только этот мир мог вспыхивать той девственной первой любовью, которой наделяет себя человек или просто существо способное хотя бы чувствовать и ценить красивое. Но, по моему, каждая любовь по своему и первая и даже последняя, каждая хранит и печаль, и радость, и все это закопано глубоко, глубоко в маленькую ямку самим человеком и засыпано оно силой характера, которая, как ангельская пыль, как букашка, истязаемая детьми, способна соскоблиться острым ногтем меланхолии или же ржавым гвоздем романтики по давно ушедшим дням; и маленькая ямка это сердце… живое сердце, не зараженное проклятием скаредности.
Слева от нас раскинула свои грязные лапы здешнее кладбище, единственное кладбище в Царстве теней, которое без зазрения совести и без малейшего стеснения хранило в себе тысячи покалеченных душ, когда-то живших здесь. Около каменных плит стоял мужчина пожилых лет со свежими цветами в левой руке. Он был одет в коричневый плащ, который был довольно потрепан и под мышкой, слева, уже расходился по швам, в серые брюки, которые уже стали чуть коротковатые и обнажали его дырявые, черные носки; на голове была поношенная бордовая шляпа с кривыми полями, на ногах потертые временем сандалии, — все свидетельствовало о безалаберном отношении к себе или о вечном вдохновении поэта, который пожертвовал своею жизнью ради творчества, творчества во имя любви и мира во всей вселенной. Его редкие седые волосы едва прикрывали его безжалостно изрезанный морщинами лоб. Глаза его, очень добрые, уже потеряли свой блеск и смотрели на тебя, как будто смотрят на плавно летающих птиц далеко в небе и, казалось, они не способны делать больно или уничтожать. Жестокие слова монахов-траппистов: «Брат, нужно умереть», казалось были написаны в глазах прохожих. Когда мы проходили рядом он обратился ко мне дрожащим, но смелым, непоколебимым своим голосом:
— Извините, а закурить у вас не найдется?
— Да, конечно, возьмите.
— Все превращается в прах, печально, но это так. И не надо винить в этом смерть, она сама об этом сильно переживает, это ее работа и она ничего с этим не может поделать — списки готовят выше стоящие. Вот и моя сестренка покинула меня, заснув вечным сном, она вошла в этот список. Вы ведь слышали о ней?
— А как зовут вашу сестру?
— О-О. Ее зовут по всякому: и спасительницей, и разрушительницей, Королевой этого царства и так далее, но имя, которое она получила при рождении — Адена.
— Так значит вы…
-Да. Я ее брат — Люцифер. А вы ожидали увидеть рогатого мужика с острыми клыками и огромными когтями, с душераздирающим смехом и с плоскими шутками.
— Честно говоря…
— Да, я знаю. Но увы, я обломал все ваши ожидания, извиняйте. А, собственно, что вы здесь делаете? Неужели захотелось прогуляться по другим мирам?
— Мы вообще-то по делу, звезда упала и…
— А. Ну все понятно. Это та, которая в вашей рубахе?
— Да. А откуда…
— Так ее надо к луне. Я как раз туда и направляюсь, пойдемте со мной, звездочка… Или вы не доверяете бомжу всех миров, наследнику всех проклятий все то, что не давно расцвело в вашем сердце… и вы боитесь затоптать столь нежный цветок своею боязнью будущего?
— Нет, но…
— Доверьте мне ее, с ней ничего не случится. А сами поберегите силы, они вам понадобятся, чтобы вернуться обратно…, а о вашем цветочке я позабочусь, поверьте.
Что же поделать? Пришлось отдать ее на временное попечительство самому дьяволу. Но почему-то я верил и доверял этому старикашке, который так точно описал мои внутренности. На обратном пути мне даже расхотелось зайти к амазонкам. В моей душе, как в огромном закопченном котле, варилась смесь из трех составляющих: тоски (это нормально для поэта), не понятной мне меланхолии о времени, проведенном вместе с Аделаидой, и надежды, слепой надежды, которая поддерживает нас, как фундамент при заливке чего-то поистине стоящего; я не о шикарных домах, которые дышат искусственной радостью и весельем…, просто может это варево и есть настоящая Любовь. -Тогда боже
упаси меня от боли!
Я пришел домой, зашел на кухню попить и таракан мне ехидно улыбнулся, чтобы доставить мне удовольствие.
— Спокойной ночи.
Я рухнул в постель и заснул. Ночью кто-то холодными, взволнованными руками коснулся моего лица, я медленно, лениво открыл глаза и этот кто-то по-детски наивно трепещущими губами прикоснулся к моим окаменевшим для ласки губам. Я узнал этого кто-то… Мы провели вместе всю ночь, то нежно отдаваясь чувствам, то вместе, синхронно, прыгали в бездну страсти, разбиваясь о острые скалы нашей любви. Спасибо большое тебе старичок, я тебя понял теперь, спасибо за все…
На утро Аделаида вскочила, на скорую руку приготовила мне завтрак, на прощанье она сказала:
— Дьявол имеет власть над луной, он попросил за меня. Теперь я могу каждую ночь, по желанью, навещать тебя. Я люблю…
— Тсс. Я надеюсь, что услышу это еще когда-нибудь… Все будет хорошо! Прощай, солнца! Звезда моя, прощай!
Удачу надо не ловить, удачу надо делать. Кто знает вернется она или нет?. Я искал музу, я ее нашел. Душил сердце, породил любовь…
Я закрыл глаза и открыл чувство… Все хватит! Пора подыхать!

*****************

Темно… Холодно… Сыро… Еще солнце не встало. Кто-то шоркает по коридору. Это за мной… За мной. Он открыл решетки, приказал мне выходить. Я шел вперед по загаженному, темному туннелю…, вперед, только вперед, нельзя оборачиваться. Кто-то сзади идет да подгоняет. Я взошел на деревянный помост — что-то между трибуной и сценой. Гнилые доски громко скрипели подо мною. Прямо по середине стоял пень, шероховатый сверху, с небольшим углублением, которое было пропитано кровью и личинками мух, которые жадно впивались в кусочки уже засохшего мяса, которое застряло между щелями в дереве. Кто-то в черной маске подошел к пню и небрежно стряхнул червей на пол и раздавил их толстой подошвой, блаженно хлюпая по их останкам. Позади меня стоял молодой человек с крыльями за спиной, он привязал мои ноги и руки. Я молча лег на пень. Человек в маске взял топор…, а ангел стоял в углу и смеялся. Первый поднял топор и сказал:
— Прости!
Топор летел, со свистом разрезая воздух.
Все! Теперь все!
Тишина…
А теперь бурные аплодисменты:
— Смотрите люди — я мертв! Я мертв!

И люди терзали тоской мое тело-
Я умер! Я сдох! И ты так хотела!…….