Сердце

Один дрянной поэт посмел влюбиться
В ангелочка сошедшего с небес.
И сейчас только она ему снится
Во снах полных пустых надежд…

 — Очень красивая картина.
 — Это моя последняя…
 — Почему?.. Хм. А этот закат бордового цвета, он, кажется, темнеет на глазах. Как ты добился этого превосходного оттенка?
 — Это моя кровь. Моя…
 — Ты ранен? Вены на месте?
 — На месте.
 — А откуда тогда… Что у тебя с грудью? Кровь?! Ты еще жив? У тебя грудь разорвана на части…
 — Там нет сердца… Я его вырвал. Вернее мне его…
 — Она? Я знаю, не отвечай, это она. И что же? Все также бессердечна?
 — Я ей не нужен, я устал. Устал. Я не могу ее забыть. Эта любовь стала смертельной сетью для меня же. Она меня поймала удочкой, зацепила за сердце… я не знаю, не знаю,.. а потом вытащила на берег, чтобы я медленно умирал. Я вижу ее везде, ее волосы, глаза и губы. Ах, эти губы, эти проклятые губы, сам дьявол создал их. Они впиваются желаньем в памяти сердца , а прикоснувшись к ним кричат : «Нет! Не тронь!» А глаза … они ласкают… А ее родинка…
 — Может, хватит пить?! А то эта, из клуба мохнатых родинок, совсем тебя с ума сведет…
 — Я прыгнул в бездну. Теперь мне все равно. Все равно. Я к ней пришел вчера, дверь была открыта, я зашел. Она была не одна, с кем-то, он громко смеялся. Я не выдержал, меня всего трясло, я кинул розу на пол и ушел.
 — Дурак! Пошел бы, надрал ему задницу и скинул бы с окна..
 — Утром я был под ее окном. Окно было открыто. Я вырвал сердце и кинул в окно…
 — На держи, сука! Надо было гранату, а чеку бы на шею повесил.
 — Все! Хватит! Хватит! Хватит!
 — Ты умираешь, у тебя грубы дрожат. Тише! Не двигайся!
 — Я умер, как только увидел ее. Я подписал себе смертный приговор тогда… Смотри, это слеза, а я уже думал, что я ее больше не увижу. Все выплакал. Слеза моя! Слеза моя! Слезонька! Прощай! Прощай! Прощай! Я знаю, ты превратишься в острый кинжал и будешь карать ее обидчиков за меня. А я… я… Зачем я? Я не нужен! Поцелуй меня в лоб — я уже покойник… Ладно, слезонька?

Грязный угол квартиры. Урна. В урне куча разорванных писем, а на вершине, словно бог — сердце, бордовое сердце, которое последними силами вцепилась в бумагу своею кровью, образовав там что-то целое, единое, большое и доброе, все это его и все в бордовой, еще свежей крови, которая не хотела засыхать и все трепетало сладостным волнением. И все это… его любовь.