Я схоронил все то, что сеял и хранил


Мы ржавый винтик с лязгом вбивающийся в бледное тело музыки. А она как беспомощный червь извивается и крючится от боли под острыми лучами солнца. И мы наслаждаемся лишь тем, что уцепились в окровавленное ее тело лишь слепой надеждой во что-то, которая затерялась в волнениях тусклого света. Света, который принижает и успокаивает даже самую прекраснейшую и страстную душу, делая из нее дырявую тряпочку мечтательно улетающую в облака.
Мы сделали маленькое отверстие во чреве музыки и назвали его нашим адом. Не тем адом, который покоит великие идеи дерзости против всего мира, мира погрязшего в крови, дыме и в едком запахе падали, а адом хранившем в себе всю наглость таланта, который как птица в клетке — бьется пока не расшибет себе лоб; адом хранившем в себе все веселье чертей, как антипод всей скуки мира.
Ковыряясь в смысле жизни словно в чем-то существенном, мы потеряли нить к искусству и забросили ее в едкий и желтый дым безразличия и потеряли в нем самих себя, словно блеклый лунный свет в разбитом зеркале. Но ведь счастье заключается не в том что много, а в том что хватает, а не хватает нам много чего, ведь в этом и заключается весь эгоизм человечества.

Вся сила человека в сердце, а мозг его, как вспученный, вздутый, синий, зеленый живот утопленника; а мысли, словно черви пожирающие все, абсолютно все на своем пути, и рождающих в сердце какое — то беспокойство, а вперемешку с упрямством получается вполне неплохой коктейль гениальности.
Но пожалуй …. нет более спокойного и умиротворенного места на поверхности земли, чем АНКОЛОГИЯ РАКА, не считая едких зловоний, когда — то напоминавших что — то живое; не считая бледно-розовой смеси из «свежего», теплого гноя и темной, уставшей от жизни , холодной крови …………. здесь люди не думают о жизни — они думают о приближающей смерти — о веселой старушке с косой.
Смотря каждый божий день на солнце иногда просто не замечаешь той прекрасной игры в жизнь. В жизнь, которая как и всякая на свете способна умирать и радоваться, смеяться и рыдать, рыдать от счастья, рыдать от боли, наслаждаться и убиваться тоской или просто-напросто жить. Смотря на все это некрофилы смысла, шары, наполненные сарказмом и гордостью, пущенные для забавы глупцов мешают все прекрасное с прошедшим и с гордым видом закрывают за собой дверь мечты. Как жуки-падальщики, они мозолят и перемывают по косточкам что-то давно уже умершее, словно собака таскающая мертвую крысу от которой ее даже тошнит, но она все равно не хочет ее оставить, потому что гордится своей добычей. Словно змея проглотившее что-то очень большое и поэтому не способная двигаться, они умирают проглотив что-то сложное , еще не переваренное под лучами наивного дитя по имени солнце.
А самое интересное это появление на небе двух светил — Луны и Солнца-
одна из них душа с пороком,
другая — порок без души,
одна из них одно и тоже,
другая просто для любви,
словно две кокетки призывающие к одиночеству.
Словно музы, которые платят за одиночество, как за ущерб вдохновением в десятикратном размере. Словно две особы женского пола, спорящие о том кто из них красивее; словно две старухи терзающие сплетни своею тоской; словно боги, дерущиеся за власть порока; словно два червя кусающие друг друга беззубыми ртами за право первым вцепится в вкусную, блестящую, аппетитную, сочную, мягкую толстую кишку мертвеца, накрытую грехом палача, как красным, дырявым платком, изъеденным молью и слезами любимой; словно мухи не поделившие дерьмо уже и так доверху наполненное белыми, жирными, скользкими личинками; словно две твари пугающие друг друга ехидными улыбками сквозь склепы ненависти; и наконец, словно жизнь и смерть в одном стакане вселенной.
Ну что же, я заполнил ваш кувшин сердца тоскою и любопытством, вылив предварительно оттуда гнилую, заплесневевшую воду. Так вот человече, осуши этот кувшин за упокой моей души, проглоти его радостью дня, да перевари своим рассудком. Зажги мои старые свечи своею любовью, да необузданной страстью, с которой ты порой стонешь и кричишь по ночам. Порадуйся за меня наивностью детства с простодушием старика ведь я нашел, что искал!
………………………..Я нашел………………………..

Солнце сегодня играет роль бледной луны. Она лишь печалит серый дым облаков своим тоскливым чревом. Вороны тонут в тумане словно мухи в молоке; пропадают в никуда…, наверно в жизнь. Я хочу видеть на твоем лице краски этого дня. Я хочу видеть как чрево солнца, наполнившись желтым гноем лопнет и растворит свои лучи в твоих ресницах. Я хочу дойти до края, я знаю предел есть! Все циклично; главное поймать где начало переходит в конец.
Я был ветром, утренним ветром. Я просыпался когда месяц улыбался моему фонарю. Фонарь мой лучший друг, он всегда слушает меня. Он всегда грустно смотрит в землю и слушает. Ему нельзя смотреть в облака… Ему нельзя мечтать?! Поэтому я ему рассказываю о звездах на небе, о луне, о солнце. Больше всего он любит звезды… Я умывался росой. Она утром сладкая и холодная.
Я ветер… Но я боюсь, что я не вернусь от туда к жизни. Слишком сильно ты теряешь здесь себя. Самое главное — тут ты забываешь что такое боль. И что такое больно? Ты живешь, чтобы глотать гной своей истерзанной плоти в старости. А я живу, чтобы рассказывать о звездах моему другу и пить по утрам сладкую росу. Я знаю скоро смерть, может быть завтра. Но что такое завтра если я не чувствую сегодня? Значит для меня нет завтра, каждый день для меня сегодня. Следовательно для себя я бессмертен, но это не так, я знаю… Когда-нибудь мои глаза утонут в гное и откажутся показывать солнце, звезды, мои уши будут слышать лишь нервное биение моего грустного сердца.
Они больше ничего не покажут!
Когда-нибудь я буду ждать смерть, но смерть не стучится, хотя и приходит по приглашению. Когда она придет, в этот миг я уйду в бесконечность и буду жить там. А может жизнь и есть эта бесконечность, а смерть ложный выход из нее?

Фонарь отказался жить… Он больше не светит. Он плакал всю ночь и отказался жить. Он скрипел алюминиевой шеей чтоб отвернуть голову… Слишком много навалилось на нас, наступило на глотку и не давало дышать, лишь глупо моргать глазками и внимать боль окружающего.
Вчера один брюнет бил свою избранницу своим зонтом. Зонт уже потерял свой черный цвет, поменял обличие на красный мрак. Нити уже спекшейся крови наивно колыхались в вонючем воздухе, словно обессиленные трупы на виселице. Девушка падала от сильных ударов, которые как мысли о свободе вбивались в голову, она вставала, смело поворачивалась, смотрела в глаза обидчику и снова падала, слизывая с разбитых губ слезы, кровь и грязь тротуара. Материнское чрево рыдало изливаясь кровью из-за несправедливости и гнусности жизни, запиралось во мраке и звалась пустотой. Волосы лились кровью на асфальт, растворяясь в грязных лужах. Она любит другого…
Она любит другого!
И эта жертва носится между небом и землей. Остановись, время, сожри несправедливость! При виде такого крик вырвался из глубины моей души, сквозь влажные кишки зазвучал тенором в нервном гуле неба. Фонарь от внутренней боли вскрикнул и вцепился красными деснами в стон ветра. И больше не проронил ни слова….
Отказался жить в таком мире!
А стоит ли мир нашего пребывания в нем? Или отсутствием в таковом?

Я помню мы встречали рассвет — я и фонарь.
Он разбудил меня очень рано — я еще не смыл следы вчерашних слез с моих глаз, а это так заметно… Хотя если бы я смыл их, что бы изменилось? Ничего. Слезы, эти маленькие капли грусти, оставляют каменный налет на всех внутренностях, особенно на сердце.
Красные тени ползли по острым крышам сонных зданий. Матовой стеной поднимался туман с серого асфальта. Город словно сердце, мраморное сердце в летаргическом сне, был изрезан артериями грязных перекрестков с воспаленными сосудами заброшенных идей. Так хотелось покинуть этот поток бессмысленных событий, посмотреть на все это с внешней стороны. Правда я боюсь, что не узнаю себя. Себя, но ни тебя! Тебя — ласкового цветка моих иллюзий — я узнаю даже будучи слепым или даже мертвым. Если бы я был художником, я бы выколол себе глаза и отрезал руки, т.к. создать такую красоту на холсте невозможно; только природа; она одна. Лучше быть немым ветром!