In malattia veritas


полдень в ерболдинскую осень

Обычный день, привычная печаль
ерболдинскою осенью в Москве.
Я греюсь верой с божьего плеча,
иначе быть несносной голове,

но так же болен, терпок, суетлив,
в пустом кафе, в объятьях немоты:
сырой табак горчит, аперитив —
на редкость легок. Думаю о Ты,

о крыльях перепончатых твоих,
о запахе несдержанного «ах!»,
о шаткости размокших мостовых,
о мороси, которая в местах,

где мы вдвоем, в поношенных пальто,
вдыхаем свинг больного сентября,
в котором тело — больше, чем ничто,
и истина, конечно, где-то ря…

14.08.03 (кафе на ВВЦ)

City alone

Ветер носит мягкий кашель подворотен.
Мир усыпан ядовитой оспой ночи.
Если воздух в этом небе и свободен,
то, скорее, он отравлен, чем не очень.

Я плебействую под звездами немыми,
Боль ладоней остужая фонарями.
Если, знать, что мы и вправду не больные,
то зачем вся эта местность между нами?

Я устал от одиночества прогулок
(чем желательнее верх, тем глубже днище),
вечер вправду до предела жумагулов,
жумагуловей, пожалуй, не отыщешь…

Этот час, увы, воистину ерболов;
если молвить о душе: за что боролась…
и музЫка венновнутренних глаголов
превосходит в нервной оторопи морось,

чьей шаманской, легкой дроби барабанной
трудно вторить — пусть играет только соло.
Я слоняюсь по светящейся Басманной
и глушу уже вторую банку колы.

И мерцает надо мной болезный месяц,
растрепав свою придымленную проседь…
Мы на разных континентах. Мы — не вместе.
Одиноко лает шавка. Ветер носит.

12.08.03 г.

Твоих предсердий странный квартирант

Твоих предсердий странный квартирант,
довольствуюсь ворованным глотком
столичной жизни, купленный Коран
листая за полночь, пока под потолком,
звеня, иммельманирует комар:
сие — моей бессонницы хрусталь.
А воздух сладок… сладок… будто март,
и ливень трогать стекла перестал…
Но нет, не пере… в окнах — акварель,
Зевес играет в сумеречный дартс,
метая дротики по стеблям фонарей
и капиллярам улиц: фото-арт с
вкраплениями физики. Ма шер,
отдай мне мои вязаные сны,
или хотя бы будь в них (на душе —
такая погань!): будем же честны,
пока я здесь, на кухне — в немоте
протяжных вдохов (так, что ломит грудь),
а, между тем, смотри, дано мне те…
возьми его… и сделай что-нибудь…

рахитиктура печали

пчела лепечет чаплин прячет чип
кричит чапаев прачке не кончай
мочить белье я скоро не почин
чай доплыву к чекистам окрепчав

прочти мой чайник просочившись в чат
чугунность почек чем бы похмелить
чеши за чаркой черти порешат
чего зачем межпрочим на мели

как в чушь чумы как в арочность речей
чапан впечатан в этот паралич
отчизна детство сказочнее чем
в чи чи чи пи с анализом на вич

черти круги на четверть черноты
ночь паричком отечество накрыв
печется о горчичниках четы
чья женщина заложница чадры

чеши чеширских вечером перчи
свой чио чио горечь чесночка
и потчуй чипполино отточив
часами часть чужого каблучка

и сочность черепашью отлучать
от чахлых губ в черешневой тени
мечетью точку дочки отучай
минет на чупа чупсы заменив

парча и порча череп пиночет
не прочит черчиль спячки на печи
почетный член из перечня ничей
печальный путч чэ пэ и кирпичи

на печень бога я его цирроз
песчаный мяч и пинчеру почет
не в чаппараль иосиф нет иос
зачтен сочтен и вычтен горячо

молчи пчела все притчи нипоче
почти что чепуха и черепиц
беспечность течь течет течет течем
печенья пачкой в чае от гринпис

черпни и чиркни спичкой лампы чад
чернеет впрочем очи только прочь
ну что ты чурка нечет и зачат
порочно срочно прочно и заоч

но чудный чих червонец за врача
палач уже чахоточный помочь
я чин я червоточина грача
я ча ча ча в зачуханную ночь

ну или полночь мачо не дрочи
прочти же почту вечность на аттач
пчела лепечет чаплин не молчи
и пепли плечи не молчи но плачь

26.01.03

листо(т?)падное

…шепелявь, листопад, режиссируй немое кино
интравертного августа, плавь пересохший мольберт
наступающей осени, пой в этот вечер со мной
полоумный молебен: о нас — обо мне, о тебе
и о женщине той, чьих тонических судорог нам
не хватает так долго, картавь, напрягая гортань,
подхвати «до-ре-ми», тишину отогнав от окна,
в объективе которого — будучи слишком горда —
бесконечная ночь накрывает худеющий сквер.
Ты не спишь, замерев — знать, кислинка томит твой язык,
отпевай свою партию: листья не падают вверх,
так не дай им, опавшим, впустую валяться в грязи!
…шепелявь, листопад, пусть и ты — ни хрена не певец,
а простое последствие ветра; юродствуй, фальшивь,
подпевай мне, дружок — голос мой истощается весь,
но, коль скоро, пою, то, наверное — все еще жив…
Скоро станет светать — горизонт совершит суицид,
распоров свои вены о крыши высоток, и я 
осознаю, что Бог — нашей песней бессмысленной сыт,
только как ему скажешь, что в этом и суть Бытия?

М. 14.08.03 

Вспоминаю впотьмах Мандельштама

Летней ночью, когда панорама за окном все темней и темней,
вспоминаю впотьмах Мандельштама — саблезубого пасынка дней
уязвленной эпохи. Ты помнишь, задыхаясь, шипя на ходу,
уходили составы в Воронеж, провожатых теряя в чаду?

Стен тенями косыми кормилец, засижусь у окна от тревог,
и подумаю: «Осип Эмильич, я ведь тоже по крови — не волк!
Но и я своим веком измучен, и — оплеснут сурьмой жития —
содрогаюсь, к бумаге приучен, и к ее обожженным краям!

Разве молодость стала отрадой в этой сумрачной глухоте
посреди молчаливого стада? Я такого себя — не хотел:
воспаленного в долгую полночь, избегающего всего,
что ничем не похоже на помощь и на мягкое слово Его»…

Москва, 29.08.03 г.

возвращенческое

…неотопленной комнаткой, окостенев,
насекомых внимая бессонному сонму,
вижу, как концентрация ночи в окне
превышает окном допустимую норму.

…остается несдержанно сделать глоток
изподкранной воды, проливая немного
крупных капель на шею, и думать, что Бог
непременно уверен в наличии Бога.

…остается — без права отхода ко сну -
выпускать в неживое пространство: «достало…»,
и с себя однотонную простынь стянув,
непрестанно глядеть в пустоту… непрестанно.

…остается понять, что у жизни свои
отношенья со смертью. Душевную накипь
остужает мне то, что окрестный Аид —
лишь издержка пути в направленьи Итаки.

Москва, 18.08.03 г.

ончыбокак

…переломан смычок, западает клавиша, рвется измятый лист,
да и струны под пальцами жгут, что болезный волос:
обещая не лопнуть, но выйти из строя, поскольку мы не смогли
обнаружить единую ноту, поскольку мы путаем соло с

пресловутым дуэтом (и Бог с ними)… Времени шепоток
ворожит надо мной — я молчу, обретая рассудок
сумасшедшего. Что тебе нужно? Не слишком ли мы в «потом»
и «когда-нибудь»?… Тесно… отрезок от нас до чуда

увеличен не столько любовью, сколько ее тщетой…
Эта сонная осень сует мне за ворот листву осины.
Я бреду по московским проулкам, за руку с нищетой:
так однажды и ты поведешь на прогулку сына

или дочь. Извини за сравнение. Просто — пришло на ум.
Мне пора возвращаться домой, к остывающей койке, к пере —
установленному компьютеру, к радио… В общем, Блум
из меня никудышный, любимая… Вот и родные двери,

вот и связка ключей выдает ежедневный, привычный джаз,
в перспективе щелей одиноких замочных скважин.
«Я молчу, я почти обретаю, вернее, обрел сейчас…», -
завертелось в мозгу. Я не знаю, насколько важно

для тебя это знать (или не), но — скотина и скандалист —
я не мастер тонуть, барахтаясь против теченья крови,
посему западает смычок, рвется клавиша, сломан лист
и суровые некогда струны сегодня не наготове…

посему в моем рваном хитоне не спрятаться ото сна,
в розоватом пространстве которого ты, дорогая — то, чем
я живу: умирая, горя, расщепляясь на звуки и на состав
одиночества каждой из точек в размашистом многоточьи.

Москва, 03.09.03 г.

молекулярное

Михаилу Новожилову

…а молекула, по отношению к атому, больше, чем опекун
или даже свидетель — поскольку родство их связи
вряд ли опишешь банальной физикой. Так, бегун,
нарезая круги, обретает характер детали, чей путь и ясен

и оправдан одновременно. Суть молекулы, с этой точ -
ки зренья, сравнима с сутью планеты, вокруг которой
марафонствуют россыпью менее сильные (знаешь, ночь,
убеждает получше); и далее, друг, коль скоро

в мире все — по принципу «здесь король, а повыше — раб»,
то избавь, Господь, от холуйства и распальцовок.
Все — нитевидно и все — по спирали (попробуй сказать: «не прав»),
времени — нет, смерти — тоже. Умрем и родимся снова.

Исходя из этого, можно смело отметить то,
что не стоит в самом разгаре лета, нося футболку,
забывать о том, что наступит пора пальто
и сапог (на меху), что пылятся на верхней полке.

Впрочем, это вопрос интимный — религии и т.п.
Если хочешь, то время — есть: и на женщин и на работу.
И единственное, что мне хочется — это сказать тебе:
«бытие — суть движение, но движение (спрячь зевоту)

например, отары, зависит от качества хворостин.
посему, говорю, как кочевник: в каждой возможной шири,
раз уж ветер — убивец статики — бьет в направленьи спин,
то, грядущее, если и за горами, то — небольшими».

Москва, 29.08.03

памятный диптих

1

Помнишь, подруга, матовый вечер в Алма-Ате.
Я был в цветной рубашке, ты — в однотонных джинсах
и, насколько я помню, в черной блузке. И красоте
жестов мешала, разве что, наша жизнь со

всякими переездами, сменой рабочих мест.
Но не будем о грустном. Так вот, в этот вечер я,
если следовать Фрейду, вполне ощутил процесс
оживления в бурой крови того червя,

чей прожорливый рот полон сдержанной, но тоски.
Я спокоен внешне, и вряд ли сказать, что скис,

иногда даже весел небрежно и говорлив.
Но уже понимаю, что, как бы ни захотел,
я уже не забуду ту вечность в Алма-Ате,
что мутила мой слух, твоим голосом одарив.

2

Помнишь, подруга, я говорил, что я,
несмотря на возраст и прочий нескладный быт,
жертва случайности, пленник небытия,
нагловатый чей образ немногими, но забыт?

что дорожной, похоже, мне не сменить сумы
на попытку остаться с тобой на родной земле?
что мое терпение, видимо, на нуле,
раз ландшафт, не бегущий — хуже любой тюрьмы?

Разве я врал? И не ты ли, держа востро
растревоженный слух, молчаливо внимала тем
воспаленным речам, приходя иногда в восторг
от моментов, когда был юродивый рот мой нем?

Так и быть этим будням (безликими, вопреки
неизменной скорости стрелок, чей марафон
прекращается лишь для тех, чей чернильный сон
обзавелся характером вечного), нелегки

будут наши потуги сплести на одном клочке
перегретой земли наши смутные тени. Но,
я уверен, все будет отлично, с тобой, со мной,
и, как следствие — с нами. Мы — бабочки, что в сачке

обстоятельств, колеблют воздух работой крыл,
ибо знают: грядущее — суть, не иначе, как
результат работы в режиме «сегодня» — рак
никогда не свистнет, пока не найдет горы.

Элегия о Господине Бовари

Молодой человек едет от здания аэропорта
до отеля «Салют», с надеждой: «слегка вздремну»
после семичасового полета. Верней, полета,
который был труден. При этом скажу, что сну
оставалось часа четыре, кажется, или три.
Но потом уже — в номере, (где внутри —
все буквально пропитано сном погоста),
он подумал о том, что ему непросто

в этой столице придется. Но перспектива
безнадежных углов была ему не страшна.
Он не пьет ни водки, ни даже пива,
хоть и пил смертельно два года, почти без сна.
И это его обнадеживало, что им ощущалось кровью,
его грел кочевой и воинственный мех воловий,
и хотя в груди прописалась зима, в глазах блестел
изумленный май. На манер полночных небесных тел.

Молодой человек просыпался и пил нулевку
запотевшей «Балтики», ел, не соля, омлет,
непременно закуривал, всей озорной сноровкой
зажигая спичку (за восемь-то долгих лет
интенсивнокурения, было бы не с руки
не уметь изгаляться со спичками — дураки,
да и те — обретают навык пустить кольцо),
и читал «Итоги» (аналитику) и лицо

сразу делалось умным. Еще бы, подобным темпом
передряги на Ближнем Востоке значительно упростят
получение нефти великому континенту,
держащемуся не на ковбоях, а на костях
близорукой доктрины спасти этот глупый мир
от терроризма, СПИДа, глумления над людьми.
А потом — Кавказ: неужели нельзя отдать
«черномазым» их родину? Она ведь почти, как мать.

Но Кремля венозные коридоры не мыслят себя без нефти.
Ведь зарплату чеченам за Тушино и Норд-Ост
не с налогов же? Или хотите с пособий? Не фиг
грабить казну ради всяких там… Слишком прост,
слишком прост и банален этот расклад божков,
неких Узбекбаши, с их амбарами из мешков
и любовью к себе . Таковые герою смешны.
Он бросает газету и пишет свои стишки.

«В свои серые двадцать», — он пишет с тяжелой грудью,
закуривши вторую. «Ты куришь по пачке в сут…».
Между тем, уж обед. В гостинице многолюдно,
но печальные мысли несут его, и не суть
даже важно куда. Он разлит на исписанный лист.
Он еще не орел, но уже далеко и не лис.
Молодой человек воспален наготою музЫк,.
и ослаблено лепит свой опыт опальный язык.

Молодой человек выходит из номера, ключ оставив,
полноватой консьержке, или как их там? До метро —
где-то десять минут, если ходить местами
коренных москвичей. Если глаголить про
их нерусскую речь, волос скребет подмышки.
За такую неграмотность впору приставить к вышке.
Ну да Бог с ней, с ассимиляцией — ерунда,
лучше молча последуем дальше. Туда, куда

направлялся герой. Он ехал на лит.тусовку,
где стада графоманов шастают по углам
(правда, были и очень приличные), гул, массовка,
чьи-то пьяные тени, снующие тут и там.
Кто-то читает стихи. Шелестят овации, ибо он
завтра ответит взаимностью. Грубый тон
здесь почти неведом. Все гении про себя,
каждый вечер своей гениальностью мир слепя.

Молодой человек уезжает из места встречи
в опустевшем вагоне метро, глядя в рекламный щит,
исключительно за неимением большего, ибо нечем
развлекать одинокий взгляд. Вагон произносит: «Щщщщщи!».
Молодой человек идет к переходу, тряся сумой.
Достает из кармана рубашки батистовой носовой,
и слегка вытирает свой лоб. Поступь его тверда,
ибо если есть сигареты, воля ему верна.

Выходя из тюрьмы, дышится слишком часто.
так и он, только вышел на улицу, стал дышать
на порядок чаще. Поступью педераста
прошагало нечто, чей слишком картавил шаг,
то есть, ноги по асфальтированной прямой
волоклись. Молодой человек, удивившись, пошел домой,
нет, точнее, в отель, где его ожидал омлет,
недоеденный утром, чей вкус не заставит млеть.

Он берет у консьержки ключи, заключает пространство в лифте,
поднимается на десятый, штурмует тугой замок.
Входит в дверь, раздевается, моется эвкалипто —
выми шампунем и гелем, к слову сказать, не мог,
потому, как аллергик, другого — в процессе ходьбы под душ.
А потом вытирался и был эпицентром луж
на поверхности лаковой кафеля, и курил.
Назовем человека затейливо — Бовари.

Все, что выше — предельно полный режим того,
чья утроба кочевника требовала измен
в отношении к местности, будь она хоть травой,
хоть песком обозначена; лету ли быть, зиме —
тоже было неважно. Суть состояла в том,
что движение — жизнь, ибо кирпичный дом
на рожденной земле, как собаке — стальной ремень.
Он любил свои степи той же, что перемен

любовью, но с гремучим сакским происхожденьем,
в человеке первично движение. Как предел
кочеванию, служит смерть, и с этим предубежденьем
согласится каждый, кто в жизни хоть раз сумел
осознать бесконечность вселенной и тягу увидеть все,
кто хоть раз ощущал, как колотит и как трясет
от строения мира, от разнообразия, и от тех,
кто одинок — везде. Проще сказать — от всех.

И поэтому господин Бовари путешественник и повеса,
разгильдяй, хитрюга, любитель тончайший книг,
Куросавы, Тарковского, Бунюэля, Тиквера, умной прессы,
Мандельштама, Тарковского-старшего, Бродского иже с ним,
Рафаэля, Магритта, Дали (иногда), команданте Че,
африканской, индийской музыки и вещей,
от которых бросает в панику или шок.
О любви его каждый дрянной стишок.

Он шельмец, этот малый, он знает, к чему идти,
обожатель одеться в оранжевый балахон
с рукавами почти больничными; не претит
ему даже усмешка, ибо знает, что не смешон.
Но покамест он вольно шатается по Манежной,
праздно курит и улыбается. Говоря
на наречьи правды, подсказываю: конечно,
господин Бовари, моя милая это — я!…

вырывающееся

И темна и горька на губах тишина,
надоел ее гул неродной…
Б. Кенжеев

…здравствуй, терпкая,
в оный неровный миг,
коль Эвтерпою
прозвана ты людьми!

Я приветствую
поступь твою не здесь,
плюнь, что бедствую,
будто птенец в гнезде

сиром, глядючи
на перебитость крыл,
и не зная, чем
небу не угодил…

Я приветствую
поступь твою туда,
где лишь детствами
дышится городам,

ибо, впаянный
в звуки ночные, лев,
умирая, но
так и не умерев,

я немотствую.
Скрыться не зная сил
от юродства и
грусти, что не просил,

знать пристало мне
черствость твоих словес.
Знать, что даром не
выжить, увы, мне без

взгляда, голоса,
пальцев, ладоней, плеч —
ибо полон сам
горечи, коей речь

перепачкана
пагубой и свинцом.
Незадача к нам
бледным стоит лицом.

Что мне с этого
стылого сентября,
если сетовать
на пустоту тебя?

Если в матовой
дымке, в подобный час
невнимательно
солнце глядит на нас?

Что мне фраз твоих
в проводе темный след,
если нас двоих
в этом пространстве нет?

Или более —
больше не будет. Как
слиться с болью и
тем, что ты так редка?

Поздно силиться
править, плюясь, судьбу:
и на сей лица
раз я кривить не бу…

…запах олова,
кружится шепоток:
«угол голода…
…иглы людей… ледок….

голым взглядом ли
долгую углядеть
скуку, ядом ли
гланды легонько греть?»

Сумма прелести,
выпавшей нам любви —
мелочь милостынь
нищему, жалок вид

чей ссутуленный —
в выцветшей кутерьме
снов полуденных
самый дурной фермент.

слепоты раствор
учит меня моргать…
Что мне петь, раз твой
слух меня отторгать

наловчился. Мне
более не нужны
эти явь сомне-
-мнения или сны…

Аль грехи мои
портить взялись всерьез
биохимию
полуживых желез?

Так, витийствуя,
зубы сведу в капкан,
над эпистолой
сидя, как истукан,

и воды глотну
вместо вина — во тьме.
«Вот нашел одну,
ту, что не верит мне…», —

долго выдохну,
письма примусь строчить.
Подойду к окну:
звездами взгляд лечить.

Что ли вывернуть
дух наизнанку мне,
если выбор твой
неумолим и нем?

Сколь бестрепетен
почерк посланий тех,
кои лепетом
странствуют в темноте:

в скорочтении
томных полудремот —
только тени и
мой обожженный рот.

Так прими же мой
вынужденный вопрос:
кто он, чьей женой
станешь ты в полный рост?

Унижения
слишком далек предел,
но ужели я
этого так хотел?

Но не верно ли
то, что в твоей крови
льется вермутом
тайная боль любви?

И честна ли ты,
думая, что — перечь! -
ложью налиты
губы мои и речь?

05.09.03.

горизонтальное

«Дано мне тело — что мне делать с ним?…»
Мандельштам

«…ничего нет ужасней, чем слишком затягивать с точкой…»
цитата из стихотворения «Фразы»


1
…ибо,

стало быть, Господи, воздух не так медов
клетью мещанских ребер; не так сладки
яблоки девственных, светлых твоих садов -
даром, что смерть обретают слепящую знатоки

терпкого вкуса… Я слишком перегулял,
мнимым Эдемом, купившись на дурь и ложь.
К черту возможность жизнь начинать с нуля:
сну никогда не пропишешь, увы, правеж.

Слезными линзами хрупкий глазной хрусталь
(чем же, дружок, мою память ты так обвил?)
чует, как голые нервы со злобой грызут сустав —
Ветошь последней, как кто-то сказал, любви…

Черт с кадыком — запахнувшись в небес покров,
срок прокричать — без обид не с руки сгореть:
«Словно рыбу в реку, пустив ее имя в кровь,
холодом, как назло, ты обнес ее взгляд и речь!»

Знаешь ли, Господи, казус подобных встреч
носит смертельный характер. Тщета — найти
сон и способность, спокойней дыша, сберечь
то, что зовется последней… Куда идти?

Где мне укрыться, спрятаться, Боже, где —
от наплывающей горечи? Что мне пропеть, когда
все соловьи захлебнулись осенью, и в дожде —
неприличие окиси капель: его вода

щиплет мне щеки, губы, стылые от тоски?
Кариатидой ли гипсовой, злость перебив, стоять
или идти? Но движения плавны и нелегки
и на азимут, Господи, стало уже плевать…

Инок продрогший, шельмец несерьезных лет,
скользкой брусчаткой ли, сгорбившись, наследил,
что-то святое теряя в утробной тле?
Что мне прикажешь, Господи-господин?


Прямо сказать бы, что невтерпь шепнуть «прости»,
но прощения нет. И не будет. Пока твой сын —
заблудившийся адресом странник — горазд нести
медный крест на спине, изначально его концы

окропивши кровью закушенной им губы…
Забытья мне, Боженька, зыбкого забытья!
Только сильные знают, насколько они слабы,
и воруют воздух, оглядываясь. А я…

…я устал. Мне искать больше нечего. Ни к чему
не лежит мое сердце — ни к звуку, ни к тишине,
даже памятник нерукотворный — не по челу —
оставляю в подарок бездумной своей стране…

Только, милый мой Господи, времени вопреки,
ускользаю, по кромке жизни, в густую мглу:
к берегу медленной, сонной почти реки,
скудный словарь оставляя лежать в углу

невеликой истории. Скрыв в облаках лицо,
дай мне, отец мой, неслышно спросить тебя:
«неужели так больно крутится колесо,
коли я — неслучайный певец слепоты — любя?»

Так какого, скажи, ты придумал себе меня,
мало ли было других, завидущих к той
беспредельной речи, чью бытность впотьмах кляня,
я не в силах вернуться к жизни своей простой?

Не в обиде я, Господи, ты не подумай, нет,
просто куда ни кинься — всюду один тупик:
ни умереть, горя, ни — Боже — окоченеть,
пьяную плоть опрокинув в овраг, арык

или прорубь. Куда ни кинься — кричат: «Зачем?»,
и, вцепившись в плечи, ведут в неизвестный дом,
душат советами, жалостью, чаем погорячей…
И никак не сказать, мол, «наверное, поделом»…

Если память жива — не вогнать ей, дурной, в крестец
ни кола, ни ножа; ни — простого воткнуть пера.
Участь эха любовного — быть непременно «здесь» -
ты, по воле своей, запретил ему умирать.

2

и бессонница город мой и Гомер и шершавый от стирок флаг
и прочтенный список и клин и путем изможденный лоб
и ландшафт постоянно плывущий в надежде иных Итак
и ахейская кровь и агония вер в Телемаков и Пенелоп
………………………………………………………………….
…………………………………………………………………
город мой город я скоро к тебе вернусь
липовым запахом чтобы мутило мозг
грей мою память слишком святая русь
бей кандалами отталкивай чтоб не мог

крови противиться дай мне увидеть ту
говор червем чей ползет и ползет внутри
город мой город храни ее красоту
вот тебе в помощь молебен мерцай гори

иллюминируй проспекты вязью ее следов
вместе мой город мы сон ее охраним
дай ей всего что поможет уйти от «до»
и держи на ладони покуда я здесь аминь

город подножный видишь в каком дыму
сын твой мужающий лепит свой жалкий быт
что ему смелость и что ему одному
если он предан и нужной душой забыт

что ему звезды которых не взять в наем
что ему небо которого он не пьет
ибо пространство в обмороке и в нем
время распада кружения атомов впрочем вот

время распада… кружения атомов… боссанов
вдоль коридора по льду затененных стен
тихой сомнамбулы то и твердящей вновь
«господи господи где же мой седуксен…

где мои плечи… наверное там… в пальто…
тысячи верст… или более… эрго сум…
кто тебе дышит в затылок хмелея… кто…
что тебе снится и кто тебя надоум…

сделай же что ни… разве так мо… но как…
ты ведь хотела… ты ведь хотела… ты…
что мне с ним делать… тело дано… дурак…
бестолочь словом… сквалыга… швырять листы…

листья… каннабис… дружище а паровоз…
щас монтрезор… мы курнем и сыграем в го…
глянь остывает что это это воск…
господи господи ты обещал мне го…»

время маразма… внутригрудных клоак…
анабиоза… поноса сознания… вялых мирт
на подоконнике… надписи «аммиак»
в затыкаемой колбочке… время не морщась спирт…

время абсурда… попыток лишить часы
стрелок… запястья… магнита моих зрачков…
это со мной… во мне… нынче я Боже сыт
звуками вдаль убегающих каблучков

лаковых рек мостовых остывающих шлюзов и
двух таблеток под утро (анальгин и фенозипан)
минералки без газа кофе мертвого «PO-ZO-VI!!!»
сквозь SMS-сообщение время когда зима

наступая не прочь отыграть на зубах «подъем»
секс за стеною верней за стеной инцест
время всего кроме мысли что мы вдвоем
ангелам точно в пространстве не хватит мест.

время трамваев звенящих колесами и костьми
скучной работы бессмысленной беготни
полулюдей проблем с регистрацией встреч с восьми
до восьми пятнадцати мыслей «кругом одни

манекены» хот-догов «за двадцать семь»
долгого вздоха на тему «любимая далеко»
ясеней кленов и жухлой листвы в росе
Цоя в CD-шнике Хайдеггера с Фуко

время диезов теряющих в тембре и теплоте
скверов слякоти фраз улетающих на пару
дорожающих курток падения ртутных тел
мокрых кроссовок долгов на ботинки рук

обделенных перчатками водки ангин метро
рваного ветра тоннелей семечной шелухи
качки вагонной в дремоте а-ля не тронь
вплоть до конечной Евангелиев от Луки

в бледных руках сектантов голоса переход
на кольцевую при выходе не забывайте су
время блевотин отрыжек сопенья зевот икот
шороха книг и сканвордов пальцев в ушах в носу

в пасти локтя мужского в спину плечо и бок
бега в хорале спешащих в офисы или из
правого ряда под гул эскалатора быстрых ног
убегающих к выходу будто к концу кулис

время ментов бродяг и кавказцев лиц
напрочь забывших улыбки мимику время дел
между делами которые Господи не срослись
сигарет натощак кислорода что пустотел

время широких аорт паутины набухших вен
мышцы сердечной бьющейся невпопад
словно ей мало мало моих кровей
с вирусом с тельцем по имени светлый сад

яблоки Боже попробуй их на прикус
выплюнь и будем питаться сливой и алычой
дальних созвездий небом запив и — чус! —
сделаем ноги из глины потом плечо

после второе конечно конечности с головой
главное помнить про ребра к чему нам сад
знай что все эти три тысячи лет с лихвой
будут коптиться их легкими небеса

…и схожу потихоньку (по трапу угрюмых дум),
Господи, если не поздно, пробуй остановить
весь этот бред, и оставь мне всего одну
вечность, как повод тебя, наконец, просить…

3

Я прошу тебя, Господи, хватит шальных музЫк,
ведь не просто от боли ослаб искривленный рот?
Вырви опальный, бескостный, сухой язык —
я ли на деле на самом, Боже, сильней, чем тот,

спесь глумливую чью — абиссинский впитал песок,
и волновался, топя, горьковатый абсентный ил?
Лучше, Господи, целься свинцом в висок,
ибо чем тебе быт мой болезненный угодил?

Я ведь знал, что, «нахлынув горлом», стихи «убьют»,
что в служении музам я молод и суетлив…
И теперь — отрекаюсь, Господи. Дальше — будь,
что должно быть — я к этому не брезглив.

В этих сумерках резких, лишение — лучший друг.
Я прошу тебя, Господи — мертвенно уловив
то, что жизни дальнейшей бессмыслен Сизифов труд —
отженить от меня сумасбродство такой любви —

успокой, наконец, отпусти мои руки, дай
убежать от тебя, от себя, от нее… И мне
и тебе, полагаю, знакомо словцо «всегда»,
от которого тошно и страшно. Хочется лучших дней.

Мы ведь в курсе, что жизнь хороша, но, увы, к концу,
что меня, пусть не равный, но вряд ли слабак убьет.
Не затем ли над Осипом ты совершил тот суд,
между делом, пустив Маяковскому пулю влет?

Не твоя ли гортань прожевала ему: «Нажми!»?
Или — Лотреамон? Видишь, Господи, спорен сколь
твой губительный труд — всюду петли, курки, ножи
да суровая плата за эту дурную роль!

Я не гений, отнюдь, признаю это и прошу
не терзать меня более — думаю, это — мысль.
Помоги оторваться от слова, урезав шум
в голове и груди. Отпусти меня и уймись…

Только прежде ответь мне, глупому, почему
в небе солнца крылом воробьиным не утаить?
И зачем ты убил Иисуса — не протянул ему
ни одной из возможных соломин? Зачем мне жить,

если даже Артюр не дождался тебя всерьез,
бормоча про тебя лишь на грани сырых широт
небытия?… А окрест — лишь неба туберкулез
да ожоговый ливень московский — в виде его мокрот…

05.09.03.

неизбежное

Пустая площадь. Бронзовый  А.С.
Сентябрь. Прохладно. Угольное небо
не многоглазо. Месяца надрез
плюется тусклым светом, ибо невод

сезонных туч свеченье свел на нет.
Безлюдно. Лишь слегка ссутулив плечи,
уныло курит юноша — поэт,
что крови не сумел противоречить.

А что — поэт? Шельмец и полубог,
ловец иллюзий голыми руками…
Как на духу: нашел казах на камень,
иной дорогой, видимо, не мог:

и занемог — купился на басах,
сорвался на глухой (не фистуле ли?),
теперь он сумасшедший, в самом деле,
и слышит неземные голоса…

Его тревожит только чернота
предутреннего, вязкого мгновенья,
а истина, похоже, где-то там -
в пространсвте между сном и пробужденьем.

Теперь он раб случившегося до, 
поскольку память жизни не короче —
и стелется под влажную ладонь
конвертных тюрем пробовавший почерк.

И он поет с упорством дурака
о том, что будет время золотое,
и капающих звуков с языка
уже не испугаешь немотою…

Густые звуки падают на лист
суглинком кириллического чуда,
сквозящим, непосредственно, оттуда,
где нас придумать некогда взялись…

И он стоит на площади один,
а жизнь трещит по швам аппендицитным
его судьбы, которой он был сыт, но
пустая клетка много позади…

И он стоит, мусоля словари,
над ним застыло птичье безголосье,
и все, что есть — способность говорить,
выкашливая душу в эту осень;

строчить, не поднимая головы,
о том, что нынче (выспаться бы надо)
сотрудничество грифеля с бумагой
приводит к слову — мертвому, увы…

18.09.03, полночь, Пушкинская площадь

подмосковное

…я знаю анатомию корней,
лишенных почвы — сам один из них.
И ничего не может быть сильней
тоски по дому… Шелест расписных,

дырявых листьев — шепеляв и сух.
Березы разминают позвонки,
в такое время будучи тонки.
Такая осень выдалась в лесу,

который — километрами окрест
заросшею окраиной Москвы.
Мой шаг тяжел, и просеки кривы…
И, воспаленный переменой мест,

мне ветер, в неизбывной ворожбе:
«дрожи», — пришептывает, — «шествуй и дрожи».
А надо мной — запутались в дожде
какие-то нездешние стрижи…

01.10.03 г.

Полуторачасовой триптих

1
песенка иностранца
(Бахыткенжееву)

«…и если „футболист“ Ербол
Жумагулов начал писать
стихи в ранней юности…»
Бахыт Кенжеев (из рецензии на книгу)

Нелегки столичные недели,
встречным не клонирую улыбок;
а без денег мне, на самом деле,
страх сломаться — даже если гибок.

Вот завидишь Барби — взвизгнешь Кеном
и нарушишь ход метаболизма,
но валить их под себя не по кишке нам —
гладом оскорбленным организмам…

Я вопрос держать в себе не стану,
он созрел уже давно душою мшистой:
я спрошу Бахыта-шарлатана,
отчего прослыл я футболистом?

Я казахский беженец тверезый —
каждый член московских караулов,
увидав, идущего серьезно,
знает, что шагает Жумагулов.

Всякая погончатая мелочь
козырьком кивает мне навстречу.
«Документы?», — говорит, и я несмело
лезу в сумку — что я им отвечу?

Как сказать, что нет «миграционки»,
объяснив, что в мыслях только — лира,
что молитвы нет в моей душонке —
за Парадник Третьего ОВИРа…

Как сказать, что я приехал с миром,
нелегален и, тем паче, гениален?
Ведь не верят, сволочуги, что эмира
русской речи на копейку раскидали!

Я с ментами дружбы не желаю,
я боюсь их, невоспитанных, и — баста!
Но приходится, из сумки доставая,
предъявлять голубенький свой паспорт.

Не злодей я и не грабил банком,
не держал заложников Норд-Остом.
Лишь асфальтом сумрачной Таганки
я отбрасываю тень свою неброско…

Я лишь тот, кто не прошел до середины
путь неблизкий до Казанского вокзала,
пусть мой стих не лечит животины,
но зато я друг им небывалый…

Я пиит, дружок, из Казахстана,
«фрэнд степей», как сказано однажды…
Я себя обманывать не стану,
и спрошу у Господа (хоть дважды):

«Не киряю, как Бахыт, не знаю танцев:
я ж кочевник, обнаруживший здесь пристань —
так за что прослыл я иностранцем,
и похож лицом на террориста?»…

02.10.03 г.

2
неогамлет

Гул затих. Я вышел на подмостки…
Пастернак
Загляжусь на косяк, и поглажу в потемках плечо.
«Прислонюсь уже скоро», — подумаю сдуру и, ног не
ощущая почти, побреду до окна, чтоб зрачок
безучастно нашарил суровую россыпь биноклей.

И вернусь за кулисы — ну как не понять дурака?! —
чтобы вновь насладиться игрой воспаленного мима…
«Авва Отче», — шепну, — «пронеси… пронеси…», — но в руках
обнаружу сосуд (позабывши добавить про «мимо»)…

И глотну — коль вино, и эпоху свою продрожу,
и неважно, что полем кресты перетаскивать легче.
Что поймал в отголоске — как пить! — припишу к багажу —
раз уж тонем во лжи, ни к чему расслабляться предплечьям.

Но пока что я здесь — за кулисами славных словес -
где горбатый актер продолжает кривляться и выкать.
И в конце-то концов, куль надежды ничтожен на вес,
ибо гул не затих… Да и нужен ли, Господи, выход?…

02.10.03 г.

3
поэтам

Жалкие люди, словом
жженные натощак,
молвите, каково вам,
мертвенно верещать

о неотложной жизни,
данной не за дарма?
Благо — не окажись вам
эти сума, тюрьма…

Челядь Господня, свита -
ангелы без небес,
карта ли ваша бита,
коли колода без

масти необходимой?
Или, как тело плед,
в смеси с табачным дымом,
тени затмили свет?

Мы не избегнем рвоты,
слишком хрусталь в слезах —
ежель на небе — «против»,
то и под ним — не «за».

Мы ли Бориса с Глебом
пенязем обойдем,
зря, как ахава неба
вся изошлась дождем?

Полно, без сожаленья —
от простоты сомлев,
вадиться с нетерпеньем
к космосу и земле.

Времени взапримету
вечности нас сбывать.
Нам ли, друзья — поэтам -
к этому привыкать?

Я буду рядом, темно-
ризец и неумой —
умерший, но нетленный,
или почти живой…

Беженец, брат ваш, витязь,
я не закончусь — сноб,

ибо — на то провидец! —
вместо спокойных снов

лет, вероятно, сто как,
Блок обозначил бой;
…хлопну устало стопку,
и закушу — губой…

02.10.03 г.

X-промты
(цикл)

глобальное

вся история — храм на крови;
ускользаю проулками вер —
такова, стало быть, се ля ви:
аля’гер точка com аля’гер…

речевое

хоть и бой по-прежнему неравен,
в перспективе сумрачных музЫк,
от Москвы до самых до Украин
доведет бескостный мой язык.

питейное

изо рта не выдавить ни слова,
и лицо все шире и кривей —
в этой жизни водку пить — не ново,
но и похмеляться — не новей…

ночное

и — черт возьми! — мне лень выходит боком,
я — зрячих муз ослепший фаворит.
А ночь тиха, Тверская внемлет Богу:
но звездам не о чем, похоже, говорить…

ЧУдное

…и память — сволочь, ибо, соловея
(А.С., маэстро, мы ли так хотели?),
я помню Чу… такие, бля, мгновенья:
какая на хрен Керн, на самом деле?

констатационное

Жизнь хороша, покуда виден свет
во всех концах; покуда слышно, мол,
Ербол в России — больше, чем поэт,
а Евтушенко — меньше, чем Ербол!

вопросительное

Сергею Геворкяну

Что ни день, то — распад часовых молекул:
циферблатного кросса анаэробность.
Недостаточно, видимо, Бог кумекал
в разведении клонов своих, чья кровность

не выходит за рамки подобья… Втуне
замечаю, что вид заоконный ливнев.
Мне уже подневольную немоту не
удержать, полагаю… Я — говорливей.

Да и речь, ввечеру не в пример червива,
норовя перебить тишину с молчаньем,
и свестись к многоточью нетерпеливо,
перепутав концовку свою с началом.

И — эклектик печальный, мечтатель, тактик -
я уверен в гармонии — мы дружны с ней,
ибо каждый анапест найдет свой дактиль,
потому, как анапест один — бессмыслен.

Но в такой перспективе, дружок, скажи мне,
чем мы дышим, коль копотью выдыхаем?
Кто мы, если бесцельно живем кажинный
день, в небесную литеру не вникая?

Что удастся, дыша невпопад, извлечь нам
из себя, увлажняя глазные линзы?:
лишь победу желудка и стен кишечных —
над процессом бессрочным метаболизма…

П.С.

и не более…