...селебрити...


Так феерично в редакции назывался обзвон знаменитостей, которые, согласно моему наивному сценарию (несбывшемуся сразу же после первого дозвона), должны были отвечать на тот или иной вопрос касательно автомобилей. Сам обзвон представлял собой довольно нудное зрелище: руководствуясь телефонной базой (устаревшей процентов на восемьдесят), я подряд набирал попавшиеся в поле зрения цифровые комбинации, и время от времени слышал в телефонной трубке голоса людей, набальзамированные физиономии коих я привык видеть по телевизору. Так, однажды я дозвонился до Амалии Мордвиновой, которая на поверку оказалась полной тезкой актрисы, и поспешила бросить трубку. После этого я выслушал монолог Федора Бондарчука о прелестях автомобиля «Порше», серийного выпуска которого он ожидал не меньше, чем Левий Матвей ежемесячно алкал податей с бедных еврейских семейств. Но самым впечатляющим было то, как Надежда Бабкина с первобытным интересом, захлебываясь, посвящала меня в прелести своего «мерина» со 140-ым кузовом. Удивительным был не столько ее талант повествователя, сколько тот факт, что до дэдлайна оставалось минут пять-семь, и мне едва удалось остановить нахлынувший на меня поток любви, которую известная певица питала к «Мерседесам». Словом, работа была нудной, но при желании можно было и в ней найти позитивные моменты.
На этой неделе мне предстояло узнать, чем руководствуются звезды при покупке автомобиля. «Пять человек по десять строчек», — привычно проинструктировал меня мой непосредственный начальник Денис Литошик, и я приступил. Вскользь замечу, что 99 процентов «звезд», чьи телефоны, так или иначе, совпадали с теми, которыми наделила меня редакция, окрашивали голоса в такие интонационные оттенки, что в мозгу явственно всплывали щеки, видные со спины, и капли цемента, застывшие в процессе стекания с распальцовок.
Я начал лихорадочно тыкать по клавиатуре телефона и аристократично покашливать, дабы при дозвоне не сипеть и четко регулировать голосовой тембр. «Здравствуйте, меня зовут Ербол Жумагулов. Я из автомобильного журнала „Трафик“. Могу я поговорить с…», далее шли фамилии, имена, сценические псевдонимы…

«Вы меня разбудили и вообще… какой журнал?…. Я уже… все расписано, молодой человек…», — нечленораздельно пролепетала Лолита Милявская, и ни хрена мне не сказала. «Чтоб ты всю жизнь одна спала», — процедил я сквозь воспаленный флюс, и подумал о том, что нельзя быть таким злым, ибо закон компенсации — по Эйнштейну — «является законом, позволяющим высчитывать, прогнозировать и управлять состоянием любых статических категорий». Словом, не рой яму другому, не то самому землю жрать придется.
«Я с журналами… хм-м-м-ммм… не общаюсь… хмм-м-м-м… ну… не вообще, а так…», — голосом похмельного Паваротти вполз в мое левое ухо Алексей Булдаков. «Ну, ты, блин, тормозишь», — подумал я, и потерял еще одну надежду на заветные десять строчек.
«Автомобиля? Милый мой мальчик, если бы у меня был автомобиль… Ах, если бы у меня был автомобиль…», — мечтательно завздыхала Клара Лучко, и мой рейтинг стал стремительно падать. Я чувствовал себя ничтожеством среди всех этих напомаженных чудовищ российского шоу-бизнеса. «Господи, — думал я, — ну какого хрена, Господи?». Обстановку немного разрядил Литошик, скинувший мне по аське номер телефона олимпийского чемпиона по фигурному катанию Ильи Авербуха. Фигурист оказался на удивление милым и разговорчивым молодым человеком, и я в энный раз убедился в том, что спортсмены — люди хорошие. За двенадцать лет профессионального футбола я переучился с доброй сотней боксеров, борцов, гимнастов, ватерполистов и прочая, прочая, прочая. Так вот, при всем при том, что ни один олимпиец дальше трех поросят не мыслил, и ничего ровным счетом не слыхивал даже о Даниэле Дефо, все они — люди весьма дружелюбные, и — а это самое главное — почти всегда готовы идти на диалог (правда, диалог должен быть коротким и четким, иначе за первым же неосторожным словом последует хук или ловкий бросок через бедро, именуемый модным казахским словом — «жамбас». Словом, Авербух еще раз доказал мне то, что спортсменов нужно уважать. Правда, общее положение дел от этого лучше не стало. Я принялся за привычную рутину дозвона. И неожиданным образом дозвонился до писателя Эдварда Радзинского.
— Добрый день! — предел моего дружелюбия по отношению к известному писателю отсутствовал.
— Добрый, — сухо ответствовал писатель.
— Меня зовут Ербол Жумагулов. Я из автомобильного журнала «Трафик, — начал я свой отрепетированный спич.
— И что мне теперь делать? — писатель явно страдал отсутствием наитий.
— Да ничего, вообще-то, делать не надо, — сказал я, — вы не могли бы уделить мне пару минут и ответить всего на один вопрос?
— Нет, не могу, — отрезал Радзинский.
— Почему? Это всего лишь две минуты, вопрос простой. Мне просто интересно, чем вы руководствуе…
— Постойте, молодой человек! — казалось, он получил удовольствие оттого, что я осекся. — Я не общаюсь с прессой по телефону.
— Но, Эдвард…, — считавший, что писатели люди гуманные, я все еще тщетно надеялся на благоприятный исход кампании.
— На хуй, — рявкнул Радзинский, и мой несчастный слух снова погрузился в невыразительную симфонию частых гудков.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

(я намеренно оставляю это пространство пустым, так как описание моего гнева и доподлинное приведение всех цитат, имевших наглость быть, в состоянии смутить не только корректорскую группу, но и саму клавиатуру моего никчемного «декстопа», на клавиатуре которого эти самые ругательства пришлось бы набирать).. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . попервоначалу мне нужно было остыть. Я втиснул меж губ сигарету и пошел на кухню, где уже тусовался мой приятель Захар Артемьев, который только и делал, что дозванивался. У него была рубрика — «Захар дозвонился», которая всегда начиналась со слов: «сегодня наш неутомимый корреспондент Захар Артемьев дозвонился до …». Каждый день он куда-нибудь дозванивался. Он дозванивался до припизднутого кенийца, который отрезал себе член ржавыми ножницами из ревности, брал комментарий у какого-нибудь индийского бомжа, безбожно изгнанного с поля для гольфа, на котором он жил последние сорок лет своей тридцатипятилетней жизни, звонил в Пентагон и тэпэ, и точка, и тире. Втуне я подумывал о том, что на самом деле он сидит и придумывает все это сам, так как ни один здравомыслящий человек не возьмется проверять его на чистоту совести. Но я смотрел на его довольную физиономию, и вопрос терял характер важного. Нет, вернее будет сказать, что он вообще не имел такого характера: в любом случае, это его дело — звонит он или придумывает.

— Пушкин — дописался, Гагарин — долетался, Захар — дозвонился, — горько заметил я, сел на стул, и щелкнул зеленой китайской зажигалкой.
— Щас кто-то допиздится, — дружелюбно ответил Захар шуткой на шутку, и начало привычной беседы о волшебной Чуйской долине было положено. Вообще, наличие в Казахстане Чуйской долины было предметом особой гордости, ибо москвичи курили, в основной своей массе, либо обычную «дичку» — коноплю с подзаборной родословной, либо гидропоническую дурь — траву, выращенную на основе каких-то особых удобрений. При этом, если «дичка» стоила от 400 до 500 рублей за «box», сиречь, коробок, то денежный эквивалент «гидропоники» равнялся, в среднем, пятидесяти рублям американского происхождения. В этом свете, чуйский гашиш выглядел некой мистической субстанцией, чью природную силу можно было обсуждать часами. В особенности, местную наркобратию удивляла ценовая составляющая казахстанского ботанического феномена. «Тридцать пять баксов за стакан индюхи? Бля-я-я-я-я……..», — удивленно говорили мои новоиспеченные приятели, и непристойно закатывали глаза, добротно залитые нафтизином. Ну да Бог с ней, с травой, хотя разговор о ней поубавил во мне злости.

Немного поостыв, я пошел к Литошику, который удачно встретился мне прямо у дверей.

— Денис, — начал я, — можно я больше не буду заниматься селебрити?
— Почему? — спросил он.
— Меня это бьет по самолюбию, — ответил я.
— Ну и что?
— Да ничего, просто мне немного поднадоело то, что меня все время посылают на хуй, — признался я.
— Такая судьба, — съерозничал Денис, но вопрос о селебрити, казалось, был решен. По его лицу читалось то, что, по крайней мере, сегодня я могу этого не делать. Потом уже, полушутя, он рассказал мне о некоей особе из редакции, которая была асом по селебрити. Мне трудно представить тот «километраж» «посланий», который ей пришлось выслушать, посему — мне стало ее жаль без всяких представлений.
Это, конечно, хорошо, что звонить я больше не буду, думал я, но что-то меня коробило, и не переставало трясти. Какая-то червоточинка все еще разъедала меня изнутри, под ложечкой от праведного гнева был полный отсос — первобытная злость стала катализатором такого физио-психического минета, что покой даже сниться не думал. «Радзинский», — резанула мысль, и я поспешил к аппарату.
Ни одна Крупская не мечтала так дозвониться до Смольного, как я жаждал снова дозвониться до злосчастного писателя, чьи опусы можно было бы, при наличии архивных материалов, писать, сидя на унитазе, и напрягаться совсем по иному поводу. К счастью, фортуна обнажила мне зубы с первого раза, и я дозвонился.
— Да, — как бы в пустоту сказал писатель, и я понял, что Муза «не раздвигала ему ног» уже довольно долго. Только это может послужить причиной для столь отталкивающего поведения творческого человека.
— Добрый день! — предела моему дружелюбию быть не должно, решил я.
— Добрый, — Радзинский понял, что это снова я, и устало засопел в трубку.
— Извините, пожалуйста, — скоропроговорил я, — это опять я…
— Я же сказал уже вам, что не обща…
— Да я, собственно, не по этому вопросу, — прервал я писателя.
— А по какому? — удивился писатель. — Чего вы хотите, в конце концов?
— Хочу послать вас на хуй! — расплываясь в улыбке, оргиастично пропел я, и подумал о том, что ни одна соната не сравнится в этот момент со звуком трубки, падающей на телефонный аппарат.