Новые стихотворения для Второй Книги


  • Письмо к А.Г.
  • …стансы к Никто… (А.Г.)
  • …после…
  • Ремарки (А.Г.
  • Продолжая Блока
  • На манер реквиема
  • …с неизвестным названием…
  • «***»
  • …пострелакс… (безразмерное)
  • В кресле
  • …верую…
  • …рахитиктура печали…
  • …молчи…
  • …посттелефонное…
  • Без названия
  • Анатомия не-возврата
  • //.:. фразы .:. //
  • …утро-в-марте…
  • …вечер в городе…
  • …ушел…
  • …на манер долгожданного письма…
  • Письмо к А.Г.

    Я так и не сумел тебя понять
    (ну да, банально, милая), и сны
    опали, шелестя, с календарей
    листвою писем. Кажется, меня
    иным уже не будет, и блесни
    я волей, то шептал бы: «поскорей

    свихнутьсябокончательно с ума»…
    Но я — безволен… Как бы ноябрям
    не оказаться лишними в моих
    еще недопридуманных томах…
    я слишком твой, родная, говоря
    без дураков — отчаявшийся псих,

    но без одежд смирительных… Туман
    за окнами рассеялся, а мрак
    осел в карманах выцветших прохожих…
    Мне помнится, когда-то ты сама
    любила ночь, не так ли? Нет, не так?
    Ну что поделаешь… мы вечно непохожи

    на нас вчерашних, «сонце»… И еще,
    я понял вдруг отвратнейшую вещь:
    на самом деле, в мире категорий —
    всего лишь две: идущие плечо
    к плечу и те, которым этих плеч
    придвинуть не к кому… но только в разговоре

    не спрашивай меня, которой мы
    принадлежим — меня еще колбасит
    от наших писем — это сущий бред…
    Прости меня… в преддверии зимы
    все наши скрипки зазвучали басом
    и в этом липком, робком ноябре

    я одинок, я хороню Бобо,
    захлебываясь дурью патефонной —
    была бы водка, тоже бы запел…
    Я верю, что в какие-нибудь Бог
    нас вычеркнет из списка заключенных
    в застенках географии, предел

    которой — перемена наших мест,
    километраж, способный до нуля
    уменьшиться еще при этой жизни…
    Но ты, увы, в Германии, окрест
    моей физиологии — земля
    суровых саков (видимо, отчизна)…

    И ты уже (не дай завраться) ра-
    ковая опухоль, саркома
    воспоминаний больно непорочных…
    И хлещет лихорадочно игра
    из горла скрипки, в нашей общей коме
    неразличимы вопли одиночек…

    Мы понимаем — звуки не про нас,
    и нету вечности ни ПОДо мной, ни НА;
    сырая осень лечится простудой…
    А комнатой (в какой не помню раз)
    дрожит — по Мандельштаму — тишина
    вокруг твоих несказанных «я — буду»
    07.10.2002, Алматы

    …стансы к Никто… (А.Г.)

    …мизантроп, сорванец, идиот, я уже — ничей,
    то опять в сюртуках, то в затертых овечьих дохах…
    ты — под фикусом, с гипсовым ангелом на плече,
    сочиняешь последние главы нашей с тобой эпохи

    не-возврата. И ранним утром я, видимо, не проснусь:
    слишком много ливней вплелось между прошлым летом
    и твоими апрелями, мартами… Ну их, ненужных, ну…
    Будучи циником, легче укрыться пледом,

    пить горьковатый отвар (без жасмина), скрипеть зубами,
    выговаривая «ботинки-линки», «бумага-влага» и «гектор-вектор»,
    и надеяться склеить песок на душе, хоть в какой, но камень —
    в противовес Господнему, покамест на слабых веках

    не обнаружится соль, в столь привычном для нас растворе
    (плач всегда подтверждал незначительность нашей воли),
    а потом успокоиться, тихо шепча: «мы всего лишь в ссоре…
    все образуется… выдюжим… верю…» — не оттого ли,

    вся наша жизнь — это сумма шагов от прошлых
    не случайностей к неизвестному? Зуммером не поможешь:
    В общем, что бы тебе ни снилось — пуля ли, яд ли, нож ли:
    ты умрешь от любви, дорогая… я — полагаю — тоже…
    13.11.2002

    …после…

    После всех моих побед,
    наблюдаю — не дурак —
    хаос, вылившийся в свет,
    как сказал бы Пастернак.
    Расстоянья — не беда,
    коли, сердца слышен стук,
    «север» — это точка, а
    не антоним слова «юг»
    В сонной, выцветшей судьбе
    нам не сделаться умней:
    ни зареванной тебе,
    ни заплаканному мне.

    Не осилить пустоты,
    боли, криков бытия:
    ни раскаявшейся «ты»
    не обиженному «я».

    Память — это вкус трески,
    легкий дым над головой,
    взмах твоей худой руки
    над рыдающей строфой,

    впрочем, нет, не перечесть
    всех отсутствующих зим,
    ибо счастье, в целом, есть —
    хлопья снега на грязи…

    Боль шагов по мостовой:
    бесконечность, словно, вор,
    подмигнет мне, и судьей
    зачитает приговор

    о пожизненном: о нас…
    вместе, врозь — уже не суть,
    все равно в последний раз
    нас не рядом понесут…

    Успокойся, пополам
    разделяться — не на треть…
    Все равно без крыльев нам
    никуда не улететь

    от прошедшего вчера,
    оставляющего след,
    повторяющий не шрам,
    но надрезы на крыле.

    Не скорби о прошлых днях —
    ни тебе, ни ноябрю
    не услышать от меня
    бестолкового «люблю».

    Мы ведь, как сыны земли,
    начиная все с нуля,
    никогда не скажем «пли»,
    подразумевая «бля»…

    Вот и вечер. Как оброс
    тихо сумерками двор…
    Слышу запах поздних роз,
    странный с некоторых пор.
    Это — только прикоснись! —
    цвет совсем иных времен,
    где сплетаются все сны
    в наш с тобой единый сон.

    Посмотри в мое окно:
    в полупрофиль недвижим,
    я гляжу напротив, но
    не считаю этажи…

    Так, в предчувствии конца,
    грустью вязкою томим,
    отмывая грим с лица,
    старый вешается мим.

    Пусть движения кривы,
    без надежды на аванс,
    понимаю, что, увы,
    угол — смерть для всех пространств.

    Что ни сделается до
    или после, в этом сне,
    счастье, если и придет,
    то уж точно не ко мне:

    се — симптом упадка сил:
    это, в принципе, не грех
    ибо Бог меня родил,
    чтоб отмаялся за всех:

    Знать, на мрамор упадет
    георгиновый букет
    через пять, наверно, сот
    или даже тысяч лет:

    Так и кончимся, а жизнь —
    не венок и пара свеч,
    а последнее «держись»
    над дрожаньем слабых плеч:

    Эх, грядущего «сейчас»
    зря не розова заря:
    мы уже не сыщем нас
    вдоль чего-нибудь паря.

    Вот и весь наш общий лик,
    ангельский почти от мук —
    тройка пик, семерка пик:
    туз — не выпал никому.
    13.11.2002

    Ремарки (А.Г.

    Варианты всех сумм непременно уступят нулю —
    нас уже никому не согреть не отправленной бандеролью:
    расстегни мою душу своим непривычным «люблю»,
    и идем танцевать под угрюмую музыку боли,

    ибо в этих минутах секунды на редкость больны
    (это — след бесконечности, реинкарнации весен и
    остальных неизбежных) в забеге от первой весны
    до последних отрезков по направлению к осени.
    (здесь внимательно, милая) … я удивляюсь — прости -
    амальгаме воды с застоявшимся привкусом йода…
    (дальше вновь — Мандельштам) я смотрю — с пустотою в горсти —
    как течет из бутылки струя золотистого меда,

    и опять понимаю, что жизни не хватит на всех
    близоруких «ну где ты?», «когда ты?», зачем ты?«и «как ты?»…
    То есть — как бы тебе не хотелось ромашек в росе,
    все равно будешь ранить свои золотые о кактус

    неизбежности (милая, sorry, сейчас закурю — допишу)…
    Ну так вот — неизбежность… иными словами (забылся…
    надо бросить курить)… Тут другое, не смейся, прошу,
    алкоголик, кретин, я забыл, кто усиленно пил со

    мной листопадную свежесть (я, видимо, так опьянел,
    что опять не добрался хотя бы до ближней кровати)…
    я спиваюсь (но пью — ноябри)… я спиваюсь, но не
    умираю (не хочется)… На каждую «дай же мне!» — «нАте»

    отвечая (опять графоманствую)… Мед
    завершился. Пишу тебе письма (и чаще — о вечной тоске)…
    Вот и все. Закругляюсь (ты как там?. Все так же «умрет — не умрет»
    повторяешь?)… game over… конец (или занавес, или Escape -

    не плевать ли, любимая?)…

    Продолжая Блока

    …вот и вся ипостась, ну а дальше — миндаль, бисквит
    на вчерашних газетах, кофе и привкус дыма:
    так срастаются с горечью, тихо глотая квинт-
    эссенцию обреченности… Это не молодым, а

    умным присуще, глупые прячут боль,
    обнажая улыбки при входе в прохладный офис
    (или даже редакцию — мало ли мест работ? ),
    и умирают спокойно, как следует — не готовясь.

    Это ВСЕ, господа… Гренки, миндаль, бисквит…
    Апокалипсис, словом… Дальше — опять — миндаль:
    Ну фонарь, ну аптека, ну нищий, бредущий в скит,
    ну венок, наконец… Ну а дальше-то что? А даль…?
    13.11.2002

    На манер реквиема

    …и сказал мне: «Не стой на ветру».
    Ахматова
    Посылаю тебе мой последний прощальный поклон
    с берегов, неизвестно каких. Да тебе и неважно…
    Бродский


    Застегнись, дорогая, и больше не стой на ветру,
    ибо в новом отечестве вряд ли приветствуют кашель,
    закури — если нервы, и просто пройдись по двору,
    размышляя о странностях. Осень, бесспорно, не наша

    территория юности. Время бесшумно стоит
    за окном, поглощая мои халитозные речи
    о наивности, скотстве, любви, о природе обид,
    да и мало ли, впрочем… Куда безобиднее лечь и

    успокоиться, охая (так я и сделаю): сон
    умудренней побудки. Уверен, ты все еще спишь, но
    принимай мой последний и слишком прощальный поклон
    с берегов, несомненно, чужих. Да тебе и не слышно.
    Астана, 14.12.2002

    …с неизвестным названием…

    …только ветер подскажет, куда не идти и куда
    поспешать (где сентябрьским сумраком будет
    на поверхности лужи в ознобе дрожать звезда)…
    В эту пору, чем ближе, тем непонятнее чудо.

    …только ветер подскажет, а я буду слушать, а я
    буду видеть слезу на скрижалях, пока не остынет…
    Вероятно, я буду нетрезв (что поделаешь — крест Бытия),
    вероятно, пойму, что в подобные сумерки мы не,

    нет, не то, чтоб не пристальны: больше, скорее, слепы,
    даже если во взглядах — четыре ослабленных солнца…
    Все могло быть иначе, если не свойство тропы
    наших дней разветвляться. Поэтому и не идется.

    …только ветер подскажет, что к черту мне все города,
    все забытые веси, в которых мы только изгои…
    На термометрах — зимы, по лужам застыла звезда…
    Правда, кто же согрел ее: мы или что-то другое?
    Астана, 14.12.2002

    «***»

    …голоса…воскресенье…распад иммортелей в горсти…
    нитевидное «было», я рано тебя перенес…
    я почти растерял все права на «постой» и «прости»:
    только легкий озноб и дрожанье припухлых желез…

    голоса… голоса… и суровое эхо внутри…
    звук пространства во мне — боссанова взаимных обид…
    …в этом странном отечестве слишком слепы фонари —
    только месяц ублюдочно профилем желтым горит…

    голоса… воскресенье… в моих разворованных снах
    Гавриилы и прочие рвут себе крылья дождем…
    и цикады сажают гортани на грубых басах
    ожидания… Господи, сколько немыслимо в нем

    сумасшествия, страха, истомы… опять голоса
    прошивают не слух, но упругую мякоть желез…
    исхожу фистулой, как-то буднично щуря глаза,
    и вдыхая настой из осенних, моргающих звезд…

    …голоса… воскресенье… распад иммортелей… настой…
    я курю пустоту изо всех нерастраченных сил…
    я уже потерял все права на «прости» и «постой»,
    и забыл, где их ищут… забыл, где их ищут… забыл…
    25.11.2002

    …пострелакс… (безразмерное)

    Сны ожидания нас бесполезны, а сны эклектичной зимы
    не аритмичны, но слишком скучны — на манер летаргии… Слова —
    стынут комками в простуженном горле. На улице: минус МЫ
    точно по Цельсию. Холодно. Даже в трусливо опущенных рукавах,

    если можно сказать. Даже если нельзя — говорю, а иначе — никак.
    Поступью крабовой пальцы слегка теребят пустоту —
    действо, похожее на пантомиму «У них тебя нет»; дуракам
    часто прощают такое, особенно, если учитывают немоту.

    Холодно, нет, я сказал бы точнее, что очень не очень тепло.
    В этот сезон одиночных прогулок маршруты короче встреч
    наших вдоль колеи, по которой уходит ссутуленный, ржавый металлолом
    опустевших трамваев, чьи стекла хранят температуру плеч,

    прислонявшихся к ним… Стало быть, память мучит не только нас,
    впрочем, сегодня я, знаешь, намерен смириться с ней навсегда.
    (там, где колоды крапленые, лучше заранее, тихо ответив «пас»,
    выйти из зала…) Прощай (разумеется, это я мысленно), ветреная звезда…

    …эта экзема, клочья открыток и твой новогодний «бонжур» —
    осточертели, ма шер… И итоговый счет подведя к боевой ничьей,
    слабое солнце молча моргает мне в спину — я ухожу
    в такт оркестровой, карманной музыке мелочи и ключей…
    Алматы, 26.12.2002

    В кресле

    Странная, в общем-то, вышла повесть
    (вряд ли такие еще отыщешь):
    оба любили, но как-то вышли
    боком потуги — примесь любовей с

    полубезумием крика чаек;
    ужины, свечечки, баккуроты
    с нежным прикусом, объятья, пот и
    нечто, похожее на «обещаю»…

    Дальше — банальные слезы, стрессы,
    письма, с подчеркнутым «очень-очень»,
    боль поцелуев в выцветший почерк
    и затуманенность интересов

    к «завтра» и «после»… Пружина жизни
    молча нас вытолкнула к обрыву.
    Но, к сожалению, милая, ты во
    мне слишком прочно. Но окажись не

    склонной к болезненной мимикрии…
    Я ведь в тебе никогда не остыну.
    Правда, приверженность наша к сплину
    бесповоротна. От эйфории

    я перешел к «выходит странно»…
    Если и выцветем — вне друг друга…
    Резкость движений дает буги-вуги,
    впрочем, к чертям все… Последние раны

    даже не гнилостны — долгосрочны,
    вот и сижу, опрокинувшись, в кресле,
    думаю, как бы удобней — на рельсы
    под полуночный с табличкой: «срочный»…

    П.С.
    …и засыпаю…

    …верую…

    …ты покидал меня, невидимый никем,
    опричь луны и прочих волопасов,
    шепнув лишь на прощание, что мясо
    бессмысленно без кости. Вдалеке
    срастались горизонт и турникет,
    борясь дуэтом с дефицитом красок.

    …и, мастером чахоточным зачат,
    читая рахитичность пустоты,
    я кукла, червоточина, без ты —
    я буду снов больное ча-ча-ча…
    «сейчас, дружок… почти уже сейчас…», —
    опять заплачет осень на зонты…

    и я поверю… медленная лень
    меня совсем заманит в немоту…
    и — ноль я, нанимающий не ту
    карету в вечность, выпрошу:»налей
    малиновой настойки, посмелей,
    рифмуй же нас, пока я не потух…

    …и нас тобою лишь зарифмовав,
    ты осознаешь — времени совсем
    не существует. Белкой в колесе
    ты быть не можешь… Вскоре, подустав,
    поймешь, что Ты немножечко картав,
    но нам — глухим, бегущим по росе

    безумной геометрии путей,
    на это наплевать уже… Потом
    ты возвратишься. Карточный мой дом
    тебя дождется. Вязкой немоте
    войну объявит музыка петель,
    и мы опять останемся вдвоем…

    и будет здорово…

    …рахитиктура печали…

    пчела лепечет чаплин прячет чип
    кричит чапаев прачке не кончай
    мочить белье я скоро не почин
    чай доплыву чекистам окрепчав

    прочти мой чайник просочившись в чат
    чугунность почек чем бы похмелить
    чеши за чаркой черти порешат
    чего зачем межпрочим на мели

    как в чушь чумы как в арочность речей
    чапан впечатан в этот паралич
    отчизна детство сказочнее чем
    в чи чи чи пи с анализом на вич

    черти круги на четверть черноты
    ночь паричком отечество накрыв
    печется о горчичниках четы
    чья женщина заложница чадры

    чеши чеширских вечером перчи
    свой чио чио горечь чесночка
    и потчуй чипполино отточив
    часами часть чужого каблучка

    и сочность черепашью отлучать
    от чахлых губ в черешневой тени
    мечетью точку дочки отучай
    минет на чупа чупсы заменив

    парча и порча череп пиночет
    не прочит черчиль спячки на печи
    почетный член из перечня ничей
    печальный путч чэпэ и кирпичи

    на печень бога я его цирроз
    песчаный мяч и пинчеру почет
    не в чаппараль иосиф нет иос
    зачтен сочтен и вычтен горячо

    молчи пчела все притчи нипочем
    почти что чепуха и черепиц
    беспечность течь течет течет течем
    печенья пачкой в чае от гринпис

    черпни и чиркни спичкой лампы чад
    чернеет впрочем очи только прочь
    ну что ты чурка нечет и зачат
    порочно срочно прочно и заоч

    но чудный чих червонец за врача
    палач уже чахоточный помочь
    я чин я червоточина грача
    я ча ча ча в зачуханную ночь

    ну или полночь мачо не дрочи
    прочти же почту вечность на аттач
    пчела лепечет чаплин не молчи
    и пепли плечи не молчи но плач
    26.01.03

    …молчи…

    молчи, дружок… кусай губу, молчи:
    в постели, в летаргии, в полусне —
    весь этот быт придуманный нечист,
    а мы, малыш… а мы с ним спелись… Не
    упорствуй в злости, выть и я мастак,
    вцепись в свой волос мокрый и молчи,
    последней румбе (плавающей в такт
    дыханью аэробному свечи)
    всем телом подыграв. Гнилье и пыль —
    все то, что было, будет и чему
    уже никак… Все ангелы слепы,
    а Бог устал: ему, мол, одному
    не так-то просто, стрессы, мол… Молчи,
    не напрягая раковины век:
    пространства пластилин слезоточив
    и слишком гибок. Знаешь ли, побег
    бессмыслен. Жди. Врастай в анабиоз.
    Не все начала требуют конца
    и страшно неживого «что стряслось?»…
    Но только обещай мне — ни словца
    о том, что лучше — сахар или мед,
    об иммортели, мирте, трамонтане,
    фальшивых па, о том, что фальшь убьет
    не зрителей с танцорами, но танец…
    О том, зачем в сухой январский день
    нам губы поцелуи горячат,
    об ивовой печали, о воде,
    в которой отражается печаль…
    Храни же за зубами тишину
    за наши все «прощаи» и «приветы»,
    постели, летаргии, полусну
    не станет за проблему обесцветить
    сюжет самим — не труден сей почин,
    мы скоро будем — через век ли, три ли…
    молчи, хорошая… любимая, молчи:
    мы без того с лихвой наговорили

    с тобой ненужного…
    05.01.2003 г.


    …посттелефонное…

    Сквозь шепот телефонных фраз
    болей, меняйся, плачь — дрожи с
    не ощущеньем нас в «сейчас»…
    Держись…

    Держись, покуда ливень льет
    над крашеною головой —
    я нынче и который год
    с тобой…

    С тобой, с твоими «напиши»,
    с распятьем на твоей груди…
    Старайся верить и спеши,
    иди…

    Иди… качни худым плечом
    в пространстве сумерек и дней,
    в которых без надежд — еще
    трудней…

    Трудней, родная, ибо мы —
    остаток прошлого, зола,
    и лишь дожили до зимы
    со зла…

    Но зла ли хочешь ты, добра ль —
    люби себя под этот блюз:
    я сам тебя в такой февраль -
    люблю…

    …держись…
    …с тобой…
    …иди…
    …трудней…
    …со зла…
    …люблю…
    Алматы, 10.02.03

    Без названия

    В квартире — сумрачно и медленно,
    часы споткнулись на предполночи.
    Я молча пробираюсь стенами -
    почти без помощи —

    на кухню. Там — вожусь со спичками.
    Слегка трезвею. Ем рогалик.
    В карманах, как всегда, наличные —
    не ночевали.

    Герань стоит на подоконнике.
    Я пью зеленый — без жасмина.
    Зима — как мимика у комика —
    необъяснима.

    Перед компьютером — бумаги ком:
    то рифмы нет, то некрасиво —
    стихи — как вид немого трагика —
    слезоточивы.

    Что наша жизнь? Игла. Эклектика.
    Судьба (банально, но не мимо),
    как ток, сбивающий электрика,
    необратима.

    Вот оттого и плачет жемчугом
    шершавых звезд больное небо,
    а ветер своенравной женщиной
    уходит влево.

    Но все еще не так потеряно,
    как будет найдено: годами,
    и я дождусь крылатых меринов
    над головами.

    И буду жадными присосками
    терзать себя в любовной сырости…
    Возможно, выползу из Бродского…
    Возможно, вырасту…
    Алматы, 10.02.03

    Анатомия не-возврата

    …и сон болезнен и немыслимо хрупок,
    проснешься молча, перекуришь, скучая…
    последний ливень ускользает по трубам,
    и воздух пахнет бергамотовым чаем…

    …и все так просто — даже нА руку, вроде,
    что обострится близорукость к потерям…
    и ты не то, чтобы идешь, но уходишь,
    и я — не то, чтобы не жду, но не верю…
    21.11.2002 

    //.:. фразы .:. //

    Я иду, если есть предпосылки вернуться обратно…
    Перспектива любого движенья проста и трагична…
    Только боль, полагаю я, можно присвоить бесплатно…
    Слабоумие — то, от чего остальное вторично…

    Лишь не птице молчится, а я уродился крылатым…
    Сбросив тещу с балкона, — гляди на воздушного змея…
    Настоящая истина только в молчании статуй…
    Я чертовски талантлив, но пользу извлечь не умею…

    Я люблю без оглядки, а ты семенишь за спиною…
    Будет нечего крикнуть, попробуй кричать «алиллуя»…
    Все, что есть в этом мире — между тобою и мною…
    Нет, не всякие губы способны найти поцелуи…

    Между «было» и «есть» иногда расположена пропасть…
    Непокорная молодость — выгода фотобумаги…
    Для любовника шкаф, вероятно, уютнее гроба…
    Я не видел Парижа, и он меня тоже, бедняга…

    Я пишу не стихи, я рисую себя наизнанку…
    Гениальность поэта сродни чистоте проститутки…
    Если мысль не для хайку, скорей удлиняй ее в танку…
    На прощанье любимым я часто дарю незабудки.

    Бультерьер на питбуля — расизма собачий аналог…
    Я и сам по себе — ослепительно чистая раса…
    А любовь, как скотина: зависит от качества палок…
    Если кости раздроблены, на хрен, скажите мне, мясо?…

    Поднимите же стопы, — вот так начинается небо!…
    Я считаю, что шаг — это тоже попытка полета…
    Уходящий направо, не мог себе выбрать «налево»…
    Цель науки любой — превращение «нечто» во «что-то»…

    Три четвертых во мне — это тоже какое-то море…
    Я навеки запомнил, что память бывает непрочной…
    Хуже всех умирается в долгой надежде на «вскоре»…
    Ничего нет ужасней, чем слишком затягивать с точкой…
    27.01.03

    …утро-в-марте…

    «Ох, изыди, печаль…. Исполать тябе, Богома…»,-
    проговариваю, но кашель украл полслова…
    Снова март лихорадит, того и гляди, с ума
    норовит свести, потому, как, видать, иного
    ни черта не предписано. В сей неурочный час
    я ворочаюсь в теплой кровати вместо занятий спортом
    или даже зарядкой — всю ночь промечтал о нас,
    и бежал валидол по сужающейся аорте;
    но оставим сердечные. Вышло, увы, что я
    прогадал не с тобой, но с твоей географией стремной,
    в недоступных широтах которой ты вне своего бытия…
    И, как следствие, легкие стали намного объемней,
    поддаваясь болезненным, частым выдохам «сон ли, явь?»…
    Остается терпеть, продолжать эволюцию (только сор не
    извлекая из душ) и привыкнуть к тому, что — представь! —
    я, пожалуй, тебя никогда не увижу… во вторник…
    04.03.03 г.

    …вечер в городе…

    В это время суток обычно приходит осень…
    (из незавершенного)

    …говорить о тебе, все равно, что плескать пустоту
    в ядовитый зрачок, переполненный болью до края,
    посему — промолчу, ибо осень последних простуд
    осушила гортань… но когда-нибудь я, умирая,

    прошепчу о тебе на надкусанный цитрус Луны,
    спрессовав твое имя в единственный выдох, и имя
    провальсирует в воздухе; будучи поражены,
    воспаленные звезды покажутся слишком иными…

    Говорить о тебе, все равно, что молиться стене
    привокзальной уборной с ее освещением тусклым —
    там шагают на ощупь, поскольку возможности нет
    отыскать зажигалку в карманах прокуренной блузки,

    но плевать на уборную: я ведь молчу о тебе:
    знать, мы оба больны этим долгим и взрослым молчаньем —
    вот такая любовь (ты — мещанка ли, я ли — плебей?)…
    Мы заткнулись. Мы даже не пишем уже. Мы — дичаем…
    04.03.03 г.

    …ушел…

    Я живу. Это чувствуется. Как камень
    у Христа не за пазухой, но в кармане,

    то есть, сжавшись в один напряженный мускул,
    чтобы впредь никому не давалось спуску;

    и почти ощущая свою эпоху,
    я блюю словами и — реже — вздохом,

    но таким глубоким, что матом — легче…
    Только я ли просил этот крест на плечи?

    Я живу. Так мне кажется, коль доселе
    аргентальный мой взгляд потревожен еле:

    лазуритовой каплей в твоих ладонях.
    Это было во сне — оттого и помню.

    Память, стерва суровая, жжет в мозгу,
    от чего я отделаться не могу,

    да и надо ли… это видней судьбе.
    Я сижу на диване, думаю о тебе.

    Ты болеешь сильно. И я простужен.
    Мы идем вперед, что — неверно: нужно

    уходить в желательном направленье —
    и причина вряд ли в банальной лени.

    Я хочу перемен. А за дверью — лета.
    Но в горсти — пустота. И немного света…
    P.S.
    Все, что выше — Бродский. А я ушел
    в неизбывную юность. И хорошо.
    04.03.03 г.

    …на манер долгожданного письма…

    Я хотел бы тебе рассказать о том,
    как в туманы, дожди, снегопады, смог —
    в посеревшем от прожитого пальто —
    я слоняюсь по улицам, одинок.

    Только память о прошлом бросает в дрожь:
    все осталось таким же — ни друг, ни муж…
    Я сказал свое «фе», да и ты не ждешь
    ничего от такой дистрофии душ…

    Ничего не хочу, окромя тоски,
    правда, светлой. Лучше, в конце концов,
    оставаться в сторонке от дел мирских,
    прикрывая газетой свое лицо,

    и впотьмах материть не себя, но тех,
    кто причастен был к темным делам твоим.
    В вездесущем прошлом — великий грех,
    закрепленный клятвами на крови…

    Сколько нас поклялось на «былое — сон»?
    Не срослось. И вернулось «займи мне сто»
    (на бабье, на спиртное, на закусон,
    и на труд абортмахера, если что).

    И лишь мне удалось, но карман иссяк,
    есть желание сетовать на долги.
    Беспросветность, словом. Надежда вся
    на грядущее с «господи помоги»,

    и на то, что в каких-нибудь городах,
    оскорбленных отсутствием нас с тобой,
    не случится война или та беда,
    от которой бегут, впопыхах, гурьбой.

    В остальном — все путем. В остальном — игра
    майолической росписью красит жизнь,
    укрепляя мне голос. И «вжик» пера
    продолжает «мгновение, задержись»,

    ибо вся перспектива — что будет сил
    улетать, наконец, на недолгий суд;
    вскинуть голову вверх, и сказать «Спаси»,
    чтоб спустя уловить «Хорошо, спасу»…
    05.03.03 г.